Этюд со смертельным исходом

Судя по всему, он лежал на дне машины, скрюченный и прикрытый какой-то тряпкой. На каждой дорожной выбоине в голове перекатывался раскаленный шар, тошнило, собственные глаза казались огромными свинцовыми таблетками. Первая же попытка пошевелить связанными конечностями выдавила из отбитого горла жалобный стон.

Почти сразу краешек материи был отвернут и вплотную приблизилась мясистая, плохо выбритая физиономия:

— Це-це-це! — укоризненно сказал ее обладатель. — Спи давай. — И ударил Виноградова тыльной стороной ладони в висок.

Сделал он это вполне профессионально, но то ли положение было неудобным, то ли еще почему-то — Владимир Александрович обмяк, опрокинувшись в тягучее море боли, но полностью сознания не лишился.

Некоторое время машина шла ровно и, судя по всему, достаточно быстро, — загородное шоссе, понял Виноградов. Особых иллюзий на свой счет он не испытывал, при таком начале конец свидания мог быть только один, вопрос только — просто убьют или будут зачем-нибудь мучить перед смертью. Стало не то чтобы страшно, это, конечно, тоже — стало очень обидно и до слез себя жаль.

Внезапно режим движения изменился — по нарастающей взревел мотор, загоняя стрелку спидометра за стопятидесятикилометровую отметку, на нескольких виражах измученный мозг Виноградова испытал почти самолетные нагрузки. Сквозь грохот он расслышал короткие гортанные реплики похитителей, твердое колено бесцеремонно придавило грудную клетку — любитель рукоприкладства перегнулся к левой задней двери, опуская стекло, как догадался Владимир Александрович.

Три короткие очереди — каждый выстрел сильно отдавался через упертое в грудь колено — не остались без внимания преследователей. Попаданий Виноградов не ощутил, просто устроившийся на нем стрелок неожиданно дернулся и сполз вниз, окончательно придавив пленника. Занятый попытками освободить для дыхания хотя бы ротовое отверстие, Владимир Александрович даже не успел осознать мстительного удовлетворения.

Почти сразу же вслед за этим машина остановилась. Водитель открыл дверцу и, как понял по скрипу пружин сиденья Виноградов, высунулся наружу. Он успел прокричать что-то жалобное на родном языке — и без перевода было понятно, что сдается, просит не убивать, — но дважды громыхнуло картечью, и уже неживое тело отшвырнуло обратно в салон.