Эхо первой любви

– Ты мог бы хотя бы повидаться с ним?

– Зачем?

– Поговори с ним, скажи, кто ты такой.

– В смысле, твой бывший или в смысле, что мент?

– Ой, Митя, не тупи! Конечно, что мент! Скажи, что переживаешь за меня, и, если со мной что-нибудь случится, ты этого просто так не оставишь.

– Лена, но это очень глупо. Угрожать – все равно что расписываться в своем бессилии.

– Ну хорошо, повидайся с ним как мой представитель. Митя, ты же важный полицейский чин, неужели ты ничего не можешь?

– Все, что могу, я тебе предложил, – сказал Зиганшин резко и сел в машину, которую охранник как раз подогнал к воротам.

Он уезжал, не испытывая сильного беспокойства за жизнь Лены. Раз она не поехала с ним, стало быть, сама не очень боится, а больше нагнетает драматизма, чтобы заставить его делать то, что ей кажется нужным. Но совесть грызла его за резкое прощание, и, отъехав с километр, Зиганшин припарковался, позвонил Лене и сказал, пусть не волнуется, он сделает все, чтобы она нормально развелась и жила спокойно.

Свидание с Леной взбудоражило его. Зиганшин не солгал, когда говорил, что никогда не желал ей зла: он действительно не чувствовал ненависти к возлюбленной даже в ту минуту, когда мама в радостной сутолоке встречи отвела его в сторонку и неожиданно мягким и осторожным тоном сказала, что Лена не придет, потому что вышла замуж. Зиганшин помнил, как сначала посчитал это шуткой, и удивился, зачем маме, относившейся к Лене доброжелательно, вдруг понадобилось устраивать такой глупый розыгрыш.

Он думал, то, что составляло для него основу жизни, стержень всей его души, для Лены оказалось просто детским приключением, разминкой перед настоящей жизнью, и разве можно винить человека за то, что он видит мир иначе, чем ты? «Слава богу, это было у меня, – понял он, – весь этот восторг и самозабвение первой любви, и женщину я познал в любви, а не в пьяной похоти.

Оказалось, не так. Виноват Владимир Иваницкий. Зиганшин скрипнул зубами.