Его запретная малышка

— Смотри, смотри, какие они забавные, Денис, ты видел, как они ныряют?

Маша оборачивается, глаза горят, на щеках румянец, на ней моя толстовка, облегающие бриджи и кроссовки, купленные в соседнем спортивном магазине. Она рвалась домой, чтобы переодеться и поговорить с папой, но я не отпустил.

Просто не мог физически оторвать ее от себя даже на несколько часов. Я не соврал Юлии Витальевне, я действительно болен. Прогрессирующее поражение всего организма, диагноз: острая необходимость в Марии Дымовой.

Сижу на скамейке, щурюсь от яркого осеннего солнца, вот Маша перегибается через перила, открывая моему взору упругую попку. Ерзаю на месте, всю ночь прижимал ее к себе, думал, сбежит. К болезни тела можно прибавить маниакально-психическое расстройство.

Нет, это не похоть, уж ее-то я могу отличить. Меня переполняет желание не только тискать ее голенькую, шептать на ухо непристойности, от которых моя девочка краснеет и возбуждается. Хочу быть с ней, и плевать, что девушка младше меня на двенадцать лет, что я ее преподаватель, что такие отношения неприемлемы в стенах учебного заведения.

И самое главное, что она дочь очень богатого и влиятельного папы.

Уволюсь к чертовой матери, в компанию ее отца дорога мне закрыта, это точно, буду шабашить репетиторством первое время. Мне, конечно, не потянуть такую девочку, но я попробую.

Все эти дни игнорировал звонки Евы, которая как специально начала писать всякую чушь — то как любит, то как ненавидит.

Пришлось заблокировать ее номер, а потом отец, здоровье которого налаживается, стал задавать вопросы о моей семейной жизни, которой уже нет. Вообще, не до них сейчас, я в кои-то веки счастлив.

— Денис?

— Да, милая.

— Ты слышишь меня?

— Нет.

Улыбаюсь как пришибленный, смотрю в ее карие глаза, волосы на солнце отливают темной медью.

Она девочка другого уровня, воспитанная в роскоши и достатке, с отличным образованием, знанием нескольких языков. Я слышал, как она свободно говорила на французском с неким Анри, а потом по-немецки с партнерами по бизнесу отца.

— Что не так?

Все еще стоит в трех метрах от меня, облокотившись на резной забор, что окружает пруд.

— Все так. Иди ко мне.