Его моя малышка

Но она бы соврала, что думала: на обмене любезностями всё и закончится. Звонил-то он Гомельскому, значит, якобы прилетел к нему. Нет, Туманов был такой Туманов. И если уж что-то втемяшил себе в башку, не отступит.

Он щёлкнул кому-то пальцами и со стороны берега тут же показался человек с огромным букетом в руках.

— И куда я его дену? — фейспалмом прикрыла Марина глаза, пока букет ещё несли. — Лёш!

— Да куда хочешь. Хоть выкини, — равнодушно пожал он плечам, когда цветы доставили.

— Вот зачем? — всё не решалась Марина взять букет.

— Люблю я тебя, дурочка, — словно они тут были одни, сказал Туманов. — Люблю, — рывком подтянул к себе за шею и впился поцелуем.

Пощёчина прозвучала звонко. Марина вложила в неё всю злость, на которую только была сейчас способна. И судя по тому, как сморщился паренёк, что держал букет, влепила не слабо.

— Эх, хороша ты, Маринка! Когда зла, — подвигал челюстью Туманов. А Марина забрала букет и, недолго думая, швырнула в воду.

— Спасибо! — демонстративно отряхнула она руки.

И тут только увидела моргающих как две чурки с глазами Гомельского и Моржова.

Туманов поздоровался с каждым из них за руку, словно ничего и не произошло. Сказал Гомельскому, что нужно срочно поговорить, и кое-что сделать. И только когда потянул его буквально за руку, обернулся и на весь пирс заявил:

— Люблю эту женщину, господа! Ничего не могу с собой поделать.

— Чёртов клоун, — пнула Марина чемодан.

— Твой муж? — как-то совсем потерялся Моржов и спохватился поднять чемодан, что упал к его ногам, лишь спустя несколько секунд.

— Бывший, — слегка потрясывало Марину и почему-то хотелось плакать.

Наверно потому, что за этот год, за этот проклятый год, когда она со своим горем была как прокажённая, одна, никого из них рядом не было. Никого. В офисе при ней и рта раскрыть боялись, а, если говорили, то только о работе, о работе, о работе. Дома хоть вой в тишине и пустоте. Никто не приходил её утешать, жалеть, признаваться в любви.

 Никому она была не нужна. И Туманов знал, но — как же! — был женат, вот только после короткого сочуствия больше не отзвонился ни разу, не спросил по-дружески: «Как ты?» Зато сейчас, посмотрите, нарисовался со своими цветами. И Моржов, кстати, тоже видел её с животом, и тоже ограничился дежурными соболезнованиями. А потом все старательно о ней забыли. Словно и не было ничего. Словно и не было.

«Нет, я без претензий.