Сладкий хлеб мачехи

Не пришей кобыле хвост.

— Теть Дунь, не надо об этом… И вообще, я вас прошу, не обижайте ее, ладно? Она же только-только отца потеряла…

— Ладно, не буду. Только и она пусть уважение ко мне имеет. Ты ее научи. Уж больно она у тебя норовистая.

— Я научу, теть Дунь. Так мы поживем у вас, хорошо?

— Ладно, живите. Куда вас теперь денешь…

Парочка за дальним столиком устроилась очень даже романтическая. Хотя и не молодая, обоим лет по сорок, не меньше. Пришли, отряхнулись от дождя, как воробьи, и сидят уже три часа. Ничего, кроме кофе, не заказали.

— Бась… Пойди скажи им, чтобы закруглялись с интимом. Мы через двадцать минут закрываемся. А то ишь, расселись!

Барменша Люся прищурилась, подняла высокий фужер к свету, потом вновь принялась протирать его белой льняной салфеткой, с неудовольствием зыркнув на парочку.

— Да пусть еще посидят. Время выйдет, тогда и скажу… Рука не поднимается их гнать, жалко. Может, у них сейчас самые главные слова говорятся?

— Ага… Знаем мы эти главные слова! Ты думаешь, они сейчас про любовь говорят, что ли?

— Я думаю, да…

— Да прям! Скорее всего, он у нее сейчас выясняет, нет ли хаты свободной на вечер.

— Люсь! Ну чего ты такая злая, господи? Завидуешь, что ли? Видно же, что у них любовь…

Хмыкнув, Люся вздохнула, глянула на Басю снисходительно. Потом проговорила тихо, будто оправдываясь:

— Да это не я злая, это жизнь злая… А ты — дура наивная. Про любовь они говорят, как же! Ну вот скажи мне, только честно: ты-то сама давно от мужиков слова про любовь слышала? Ну хоть самые плохонькие?

— Да при чем тут я?

— А при том! Если уж ты не слышала… Ты ж у нас вон какая — на артистку похожая! На эту… как ее…

— На Барбару Брыльску, — автоматически подсказала Бася, грустно усмехнувшись.

— Во-во! На ее самую! А толку, что похожа? Чего-то я около тебя толпы влюбленных мужиков не наблюдаю… Молчишь? Сказать нечего? Ну, то-то… А все почему? Потому что нынешняя баба к сорока годам больше детьми озабочена, чем собственной личной жизнью.