Сладкий хлеб мачехи

Ей же не хочется, чтобы он навсегда запомнил ее такой, бьющейся в слезной истерике?

Глубоко вдохнув и задержав в себе воздух, она медленно выдохнула, провела по мокрому лицу дрожащими ладонями. Протянув к пасынку руки, обхватила его за голову, провела растопыренной ладонью по жестким непослушным вихоркам."

"— Глеб, Глебушка… Ты только английский не запускай, ладно? И отцу скажи, чтобы в следующую пятницу на родительское собрание сходил… И еще… Надо из химчистки твой пуховик забрать… Сладкого и мучного много не ешь, иначе опять прыщи вылезут! Так, что же еще… Кефир на ночь пей… О господи, что же я про кефир-то…

— Мам, ты это… Кончай уже! — резко выдернул Глеб свою голову из ее рук, глянул сердито, совсем по-взрослому.

— Нет. Я все-таки уеду, Глебушка. Ну как бы тебе это объяснить… Я должна уехать, понимаешь? Должна! Но я тебе звонить буду каждый-каждый день! А в зимние каникулы ты ко мне приедешь! Ты уже большой, тебя отец одного отпустит…

— Мам, перестань! Чего ты выдумала! Ну не надо, пожалуйста!

Вздохнув, она поднялась с кровати, снова подошла к раскрытым дверцам платяного шкафа, уставилась в его нутро задумчиво.

— Ну и ладно. Ну и уезжай.

Вздрогнув, она обернулась к нему, прижав кулачки к груди. Потом обхватила себя руками, будто спасаясь от холода.

— Уезжай, уезжай! И сразу бы сказала, что я тебе не нужен! И нечего тут…

Она не успела ничего ему ответить — в два прыжка он добежал до двери, рванул ее на себя злобно. Выскочив в коридор, тяжело протопал в свою комнату.

— Погоди, Глебушка…

Голос в тишине комнаты прозвучал слишком уж пискляво, жалко, запоздало.

— Глеб, открой… Открой, пожалуйста…

Тишина. Мертвая, злая, обиженная. Еще раз постучав, она прислонилась спиной к его двери, медленно сползла вниз, села на корточки. Вот и все. Он ей не откроет, это понятно. Обиделся. Вот и попрощались. Нехорошо попрощались.