Сладкий хлеб мачехи

Хотя чего — послушайте? Что она может услышать вообще, эта кукла?

— Послушайте, Оксана… А вот если честно, если по-бабьи… Нет, мне просто интересно — вам что, совсем меня не жалко? Ни капельки? Я же сразу двоих любимых людей теряю…"

"— Ой, так вы что, жалости моей хотите, что ли? Да господи, да это завсегда пожалуйста, это сколько угодно! Сразу бы так и сказали… Вам в каком виде жалость подать? В холодном или в горячем? А может, поплакать вместе с вами да сладкой водочки попить? А что, давайте сядем, перемешаем бабьи души слезливой откровенностью.

Все, хватит, надо уходить. Дальше еще хуже будет. Надо что-то сказать на прощание грубое, уничижительное и уходить. Хотя нет — ничего не надо говорить. Зачем? И так все ясно.

Хлопнув ладонями по столешнице, она резко поднялась, слепо нашарила ремешок висящей на стуле сумки, неверной походкой направилась к выходу. Потом неуклюже побежала, чувствуя, как Оксана взглядом подгоняет ее в спину. И наверняка усмехается. А может, и улыбается широко.

На улице опять моросил дождь. Ощутимо моросил, будто колол холодными иглами. Господи, куда она идет? Ничего не видно вокруг. Совсем рядом взвизгнули тормоза, кто-то дернул ее за руку, матерные грубые слова летят в спину… Это что, они ей предназначены, эти слова?

Обернувшись, она долго смотрела на выскочившего из машины мужчину, потом отерла мокрое то ли от слез, то ли от дождя лицо. Икнув от испуга, произнесла жалобно:

— Извините… Извините, я не хотела… Не кричите на меня, пожалуйста.

Родная квартира встретила ее привычной ухоженностью, но и отдалилась, как чужая. Наверное, вещи всегда чувствуют настроение хозяев. Платяной шкаф открылся дверцами, будто сочувственно развел руками — жаль, жаль, что ты уходишь. И чемодан плюхнулся на кровать тяжело, нехотя, закапризничал молнией на сгибе. А может, у нее просто руки дрожали, дергали нервно за собачку.

— Мам… Ты чего? — тут же просунулась в дверь его лохматая голова.