Двое

Наверное, потому что она не выглядит той стервой, которой я ее себе представляла, и голос у нее не томный и грудной, а высокий и тонкий.

— Булат рассказал тебе про Италию? Мы ночью вернулись.

Грудь опаляет огонь, и я едва успеваю опустить глаза, чтобы спрятать смятение. Поэтому он загорел. Они летали в Италию. Не куда нибудь, а в мою Италию. Вдвоем.

— Вот его вещи, — киваю на кожаную сумку, стоящую рядом с комодом. Пусть думает, что я знала.

Теперь я хочу, чтобы Карина поскорее ушла. Мне необходимо одиночество, чтобы пережить боль, разгорающуюся с каждой секундой.

— Найди себе сверстника, Таисия. Ты ребенок совсем, и конечно ему не интересна. Булат был и останется моим.

У меня даже не получается удивиться тому, что она знает мое полное имя. Я слишком поражена тем известием о поездке и тем, что вдруг перестала испытывать к ней ненависть.

— Ты живешь с ним?

Карина берется за ручку, слишком резко ее дергает, так что дверь чудом не сбивает ее с ног.

— Это не твое дело, — раздается перед тем, как она выскакивает за порог.

27

Вот так бывает: то ты не нужен никому, то вдруг понадобишься абсолютно всем. На следующий день в процессе осваивания мной такого сложного блюда, как цыпленок парминьяна, звонит мама.

Мой палец застывает на зеленой трубке, пока мысли жужжат подобно рассерженному улью. Последний наш разговор вышел резким и эмоциональным, а после игнора моей смс с новым номером, я решила, что связь между нами окончательно потеряна.

Может быть, мама остыла? Соскучилась? Я ведь ее единственный ребенок, а она моя единственная оставшаяся семья. Наши отношения вряд ли когда-нибудь станут близкими и доверительным, но меня бы устроило и то, что есть. Я бы могла приезжать к маме на праздники, и она бы могла приезжать ко мне в Москву. Мы бы вместе сходили в мою любимую кофейню выпить малиновый раф (мама такого точно не пробовала), побродили в Усадьбе Кусково, прогулялись по магазинам.

Все это проносится в голове за секунду, после чего я уверенно принимаю вызов.

— Таисия, это ты? — звучит знакомый, чуть грубоватый голос в трубке.

— Да, мам, привет.

Привычное «как дела» уже готово сорваться с губ, но я решаю дать ей возможность самой продолжить разговор. Так будет правильно.

— Сама ты в жизни не позвонишь. Мать помрет — ты и не узнаешь.

Я поджимаю босые ступни. Не похоже, чтобы мама звонила мириться.