Дом-фантом в приданое

Не буду я ее выгонять, решила Олимпиада Владимировна. И пусть Олежка что хочет, то и думает! Не буду выгонять, потому что у меня нет сил жить одной — после всего, что случилось почти на моих глазах!

Она приоткрыла дверь и уже приготовилась было шептать, чтобы Люсинда заходила, только потихонечку и сразу на кухню, как выяснилось, что это не Люсинда пришла.

— Добрый вечер, — сказал Добровольский. — Прошу прощения. Я могу войти?

Если бы не дурацкая фантазия, которая решила насолить рассудку, Олимпиада не смутилась бы так ужасно!

«И нечего смущаться, подумаешь, сосед! Эка невидаль!» — это уже рассудок вступил.

Несмотря на то что рассудок был прав и ничего особенного не происходило. Олимпиада Владимировна юркнула за дверь.

Добровольский, никак не ожидавший, что она начнет метаться, удивился.

— Я не вовремя? — спросил он и отступил на шаг. — Я хотел бы с вами поговорить.

— Вы… проходите, — сказала Олимпиада и сунула полотенце, которое было у нее на плечах, в какую-то куртку, что болталась на вешалке.

Что именно она сейчас, как-то быстро не придумалось, и получилась пауза, потому что войти Добровольский никак не мог — дверь открывалась плохо, да еще Олимпиада ее подпирала!

— Все же, видимо, я не вовремя, — подытожил Добровольский через минуту. — С вашего разрешения я зайду завтра. Извините.

— Нет-нет! — вскричала Олимпиада, соображая, что же ей теперь делать. На диване похрапывает Олежка, а сосед пришел «поговорить»! — Я просто не готова…

Внизу гулко бухнула дверь — так бухала только одна дверь, за которой жили Люсинда и ее тетушка.

По лестнице затопали проворные ноги, и Павел Петрович оглянулся и посторонился.

— Ой, здрасти, — запела Люсинда, — а чего это вы здесь, или опять кого прикончили?

— Пока нет, — сказал Павел Петрович галантно.

"— Ой, правда? — Люсинда пришла в восторг. — Так чего же? Давайте говорить! Лип, а ты чего, не пускаешь его, что ли? Или твой дома?

— Никакой он не мой, — вероломно пробормотала себе под нос Олимпиада, впрочем, так, что никто не слышал.

Положение становилось смешным.

— Так и будем стоять, что ли? — усердствовала Люсинда Окорокова.