Дочь викария

Томас сказал, что кто-то ударил вас по голове, но что-то непохоже. Надо сказать, настоящая леди в подобном случае лежала бы в постели, бледная как смерть.

— Простите. Знай я, что вы потребуете доказательств, не сняла бы повязку.

— А язычок у вас отточенный, даже слишком. Какая жалость! Кстати, миссис Блэк сообщила мне, что вы наняли несколько женщин из Кинсейла для чистки и уборки. Что все это значит?

— Я бы сама сказала вам, мэм, но кто-то действительно ударил меня по голове прошлой ночью, и мне было не слишком хорошо.

Я просто забыла.

— А мне кажется, что вы из тех девиц, которым необходимо постоянно находиться в центре внимания, а если они не получают того внимания, которого, по их мнению, заслуживают, не стесняются разыграть целое представление.

Мегги приняла подобающую случаю театральную позу.

— Ах, почему я раньше об этом не подумала?!

— Может, вам иногда и удается позабавить моего сына, мисс, но мне, поверьте, ничуть не смешно.

— Собственно говоря, я миссис. И к тому же графиня. А если хорошенько вдуматься, то и миледи.

Более того, во всех официальных случаях мне полагается идти впереди вас и садиться на хозяйское место. Что вы об этом думаете?

— Я вообще об этом не думаю.

Мегги вздохнула и, не спуская глаз со свекрови, медленно начала:

— Вы спросили меня, что все это значит. Все очень просто: я хочу, чтобы в этом доме было чисто. Чтобы каждый уголок сиял свежестью. Чтобы повсюду разливался аромат чистоты, запах лимонного воска и простого мыла. Чтобы Пендрагон сверкал, как сверкает ваша комната.

Хочу, чтобы стека скрипели, если по ним провести пальцем, совсем как ваши. Хочу уничтожить все эти старые грязные шторы, рваные и проеденные молью, и впустить солнце во все комнаты. Хочу, чтобы древняя люстра в вестибюле переливалась всеми цветами радуги. Хочу, чтобы по коврам можно было ходить, не поднимая столбы пыли.

— Вы слишком многого хотите. Это вздор.

— В таком случае, мэм, могу я спросить, почему вы живете в чудесной комнате, предоставляя всем остальным домочадцам задыхаться в вековой грязи?

Черт, кажется, она не обращается с матерью Томаса, как подобает почтительной невестке, но, ад проклятый, ее до этого довели.

Кроме того, сарказм оставляет приятный вкус на языке. Да и эта особа ее ненавидит, хоть улыбайся, хоть рычи. Так что теперь уже все равно.

Мэдлин, держа черное перо, как стилет, объявила:

— Я желаю, чтобы Пендрагон оставался, каким он есть сейчас. Так что притихните и не покидайте свою комнату.