Дядя самых честных правил 2

Действительно, очень даже неплохо.

Но даже во время еды у меня сосало под ложечкой от чувства опасности. На всякий случай, я незаметно расстегнул одну пуговицу на камзоле, чтобы легче было вытащить small wand. Талант, как говорится, Талантом, а деланной магией я сражаюсь лучше.

Шереметев отложил вилку, промокнул губы салфеткой и снова посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Константин Платонович, вам не кажется, что нам стоит разрешить наши разногласия?

— Не вижу причин отказываться, — я улыбнулся ему, открыто и спокойно, — тем более, что у вас были ко мне какие-то претензии.

— У меня?! А как насчёт ваших заявлений, милостивый государь? А?

— Моих?

— Да, ваших!

— Позвольте, это когда я вам что-то заявлял?

— Если бы позволили себе заявить мне такое в лицо, вы бы здесь не сидели. Я бы размазал вас по стенке и…

— По стенке, значит? А не думали, что это я вас?

— Вы-с? Не смешите меня, юноша. Не вам тягаться со мной.

Не меняя расслабленной позы, Шереметев призвал Талант. Ух, силён дядька! Много, много у него мощи, хорошо выдрессированной, чистой, яркой.

— Это как посмотреть."

"Теперь уже я открылся, выпуская Анубиса. Мой Талант появился во всей необузданной красе. Не слишком выпячивая силу, он дыхнул могильным холодом и смертным ужасом. Мне даже самому стало не по себе, настолько жутко получилось.

— Вот как? — Шереметев подался вперёд. — Знакомый Талант. Помнится, мы уже спорили с вашим дядей, и, как видите, я вполне себе жив и здоров.

— Дядя умер от старости в своей постели, а не на поединке с вами.

Я крутанул в пальцах вилку. Серебряный столовый прибор вполне годился, чтобы начертать первый атакующий Знак. Вдобавок, вилка наверняка расплавится от потока эфира и горячий металл полетит в моего противника. А я как раз успею выхватить small wand.

На груди растеклось тепло — Анубис напитывал защитную татуировку эфиром. Умничка какой!

— Вы — не Василий Фёдорович, — Шереметев ухмыльнулся, — опыта не хватит. Вы, мой дорогой, молокосос ещё.

В ответ я толкнул Анубиса, и над столом начал сгущаться эфир.

— Вы ничего не забыли, молодые люди?

Голос Марьи Алексевны звучал глухо, с хриплыми нотками. Я повернулся к ней и обомлел. Ёшки-матрёшки! Вот тебе и княгиня!

Её глаза светились голубоватым светом, а по коже пробегали короткие молнии. Будто из глубокой бездны на свет поднимался Талант — взбешённый левиафан в последний день мира.