Чувство льда

А ты о его жизни много знаешь? Ты сам-то его жизнью интересуешься? Ты вот хочешь, чтобы он на тебя внимание обращал, а ты сам-то на него внимание обращаешь?

– А чего его жизнью интересоваться? – грубо ответил он. – И так все ясно. Спит, ест, работает в колхозе, пьет. Все известно.

– Он рисует, – напомнила инспектор. – И пишет. Что? Что он рисует? Что пишет?

– Не знаю, – пожал плечами Володя.

Мордасова откинулась на ветхом стульчике, который под ее массивным телом натужно скрипнул.

– Интересное кино, – протянула она.

– Нет. Папа не показывает.

– И в тетрадки к нему не заглядывал?

– Нет. Это же его тетрадки.

– Неужели не любопытно?

– Не-а.

– Вот. Об этом я тебе и твержу битый час, – удовлетворенно констатировала Мордасова. – У тебя нет к отцу нормального человеческого интереса, а ты хочешь, чтобы он, со своей стороны, к тебе этот интерес испытывал. Несправедливо. Короче, друг любезный, я тебе сказала – ты меня услышал. Пьянки твои и гулянки вместо учебы ни к чему дельному не приведут.

– Так он и скажет! – фыркнул Володя. – Ага, ждите.

– А ты, можно подумать, маленький, – инспектор укоризненно покачала головой. – Открой тетрадочку да посмотри сам. Ты уже взрослый, вполне разберешься, о чем там речь, что твоего отца волнует, о чем он думает. Вот об этом с ним и разговаривай. Рисунками поинтересуйся, погляди, что на них. Если боишься, что не поймешь, – приходи ко мне, вместе обсудим и подумаем.

Только спустя много лет, уже работая в милиции, Володя Юрцевич понял подоплеку этого разговора. Всевидящее око КГБ не желало упускать из поля зрения пусть и бывшего (а кто его знает? может, и не бывшего), но все-таки диссидента. Конечно же, комитетский оперативник, обслуживающий тот район, где находился колхоз, присматривал за Сергеем Дмитриевичем Юрцевичем, контактировал с соседями, собирал информацию, узнал про рисунки и тетрадки и дал задание местной милиции при случае поинтересоваться, что там и как.