Чудеса в кастрюльке

– Пока да, – рявкнула я, – здоровы и веселы, с чего нам умирать?

– Так дом взорвало!

– Может, у нее синильный психоз? – задумчиво поинтересовалась Томочка. – Случается такое с пожилыми людьми…

– Это не психоз, а глупость, – продолжала злиться я! – Ну-ка, баба Клава, отвечай, за каким шутом тебя на балкон понесло?

– Какой балкон! – возмутилась Маринкина мать. – В туалет средь ночи подхватилась, торк дверь, а там, мама родная, улица со снегом! Ну все, думаю, взорвали нас чеченцы на….

– Не материтесь, пожалуйста, – поморщилась Тома, – тут девочка стоит.

– А кто матерится? – изумилась баба Клава. – Я просто разговариваю.

– Вы на балкон пошли, – попробовала прояснить ситуацию Кристя, – туалет в коридоре, налево.

– Да? – изумилась глуповатая бабуська. – Всегда с постели слязаю, направо торкнусь, и вот он, урыльник!

Я тяжело вздохнула. Все понятно. Баба Клава заснула, а когда ей захотелось выйти, на автопилоте повернула в привычную сторону, нащупала ручку и оказалась на балконе. Если бы я не погасила свет, никакого переполоха бы не случилось.

– Ложись спать, все в порядке, – велел Семен.

Баба Клава покорно влезла на кровать и вдруг, тыкнув рукой в сторону Олега, вновь заорала, словно матрос, увидавший землю на терпящем бедствие корабле:

– Матерь божья! Глядите!

Я повернулась и кинулась к мужу.

– Олег! Что с тобой?

Несчастный Куприн краснел, вернее, синел на глазах, рот он упорно не открывал и никаких звуков не издавал.

– У него инсульт! – воскликнула Тамара.

В безумной тревоге я заметалась возле лежбища бабы Клавы, глядя, как Семен осторожно устраивает Куприна на грязной подушке. Окончательно убедило меня в серьезности заболевания поведение супруга. Он не сопротивлялся, а тихо лег в чужую кровать, не издав при этом ни звука.

– Вытри его платком, – шепнула Тамара, – вот ужас, челюсть парализовало, слюна течет.

Я метнулась в ванную, притащила полотенце и принялась по-идиотски присюсюкивать:

– Ерунда, милый, прямо-таки чепуха.

Внезапно Олег ткнул рукой в направлении своего лица и замычал. Еле сдерживая слезы жалости, я забормотала:

– Спасибо, дорогой, я тоже очень люблю тебя, не волнуйся, все будет хорошо!

Куприн сделался синим и стал издавать совершенно невероятные звуки, больше похожие на стоны недужной коровы, чем на человеческую речь.