Черный Арагац

Скажите только мне, где опознающий?

— В комнате для временно задержанных, — уходя, бросил полицейский.

— Это как же? Что ж это вы свидетеля да за решётку? Право же нельзя так с людьми, батенька, нельзя.

Но Симбирцев уже не услышал этих слов. Он вышел, хлопнув в сердцах дверью.

Следователь покачал головой и обратился к двум статистам:

— Предупреждаю вас, что во время опознавания запрещается разговаривать, подмигивать опознающему или гримасничать. Сидите смирно и тихо. — Потом он глянул на Клима и велел: — А вас попрошу занять место с правого краю.

Валенкамп вышел, но через минуту явился вместе с мужиком крестьянского вида, с бородой-лопатой, усами и просто одетым.

— Прошу тебя, голубчик, внимательно оглядеть этих людей, сидящих на стульях. Нет ли здесь того, кто толкнул дамочку под поезд. Не торопись, посмотри внимательно и скажи.

— Не так чтобы есть, но и не так чтобы нет. Вон те двое в пинжаках очень на него похожѝ. Но тот потолще был и потемнее. У энтого молодого усы ниткой, а у того супостата густые, острые, помадой начернённые.

— Ну что ж, всё ясно, — заключил следователь. — Все свободны. Господина Ардашева прошу пройти со мной. Осталось выполнить небольшие формальности.

Уже находясь в следственной камере, Валенкамп вернул студенту револьвер и заметил:

— Слава Богу, недоразумение разрешилось.

— Да уж, всё встало на свои места.

Чиновник протянул Ардашеву сотенную:

— Возьмите, это же ваши деньги. Покойнице они не понадобятся. Я ещё не внёс их в опись.

— Удобно ли?

— Удобно. Закажите в храме заупокойную литию рабе Божьей Софье. Ей перед Господом ответ скоро держать придётся за все свои поступки. Вот и поможете ей.

— Лития столько не стоит.

— Берите и не спорьте со мной. Я вдвое старше вас.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— До свидания, Клим Пантелеевич, и, пожалуйста, будьте осторожны. А ещё лучше — помолитесь в храме.

— Я тоже бы этого не хотел. Честь имею кланяться.

Ардашев покинул следователя, миновал коридор и вышел наконец на свежий воздух. Улица теперь ему казалась тихой и милой, птицы в кронах деревьев пели, а не шумели, и солнце уже не было таким палящим, а просто грело.