Черный Арагац

— А что ещё пропало?

— Тяжело сказать. Я не знаю, какие потайные места были у Виктора Тимофеевича. А вот те золотые монеты лежали в столе, шкатулке. Она на замок запиралась, как и сам ящик. А из одёжи всё на месте. Я проверила.

— Это очень странно, — прокомментировал Ардашев. — Стоит прочесть колонку «Происшествия» в любой местной газете, будь то «Донская пчела» или «Донская речь», так сразу видно, что сегодня пользуется у воров особым спросом — одежда. Её проще вынести, она всегда в цене и доказать, что она краденая — сложнее.

— Всё в шкапу! Костюмы, пиджаки, сорочки, пальто новое, шуба… даже непромокаемый плащ из гуттаперчи и тот на месте. А он десять рублей стоит.

— У покойного нет родственников?

— Ни души.

— А завещание он никому не оставил?

— Все бы уже знали об этом, Клим-джан, — ответил молчавший Бабук.

— И то верно.

— Мария, ты жалованье от Виктор Тимофеевича получила? Может, надо тебе помочь? Деньги нужны? Ты скажи, не стесняйся, я дам.

Горничная покачала головой:

— Благодарствую, Бабук Тигранович.

— Завтра.

— В каком храме отпевать будут?

— В Казанской церкви в два пополудни. Приходи.

— Приду обязательно.

Ардашев поднялся:

— Благодарю вас. До свидания.

— Всех благ вам!

Скрипнула калитка. Визитёры покинули чужой двор. Экипажа не было, и пришлось идти пешком до самой Скобелевской. Над городом уже царствовал сумрак, и дома отгородились от улиц глухими ставнями.

Уже в коляске, по дороге в гостиницу, приказчик спросил:

— Клим-джан, ты сегодня поедешь к следователю наконечники отдавать, да?

— Пока я не собираюсь это делать.

— А зачем тогда ты Багдасаряну это сказал?

— Надо же было как-то их у него выманить.

— Какой голова твой умный!

— Спасибо, друг, — улыбнулся Клим.

Когда экипаж остановился перед «Гранд-отелем», Бабук сказал:

— Ты прости, Клим-джан, я устал сегодня. Домой в Нахичеван поеду.

— Давай, друг, отдыхай. Да и я собираюсь лечь пораньше.

— Завтра на «Аксае» дел много. Весь день занят буду. Не знаю, когда приеду к тебе.

— Ничего, за меня не беспокойся.

— Стесуцюн, Клим-джан! До свидания!

Цокот копыт отдавался эхом по вечерней улице, пока совсем не исчез. Клим докурил папиросу и прошёл в распахнутую швейцаром дверь гостиницы. В вестибуле играло фортепьяно, слышался женский смех и французская речь какого-то господина.