Черный Арагац

Деньги давал, дрова покупал на зиму.

— Послушай, Бабук, ты завтра можешь мне помочь?

— Могу, канешна. Я выходной попросил, чтобы с тобой быть. А то неудобно. Хочу тебя завтра к себе домой пригласить. Я тебя с один важный человек познакомлю. Самый известный наш писатель армянский — Рафаэл Патканян. Ему шестьдесят лет. Совсем старик, но очень умный. Он ремесленный училища открыл в Нахичевани и сам содержит его. Дети учатся и кушают там бесплатно.

— Прямо как Лев Толстой.

— Кто такой?

— Лев Толстой — самый известный русский писатель.

— А Пушкин тогда неизвестный? Э! Клим-джан, зачем путаешь меня?

— И Пушкин известный, и Толстой, но Пушкин больше поэт, чем писатель… Хорошо, мы поедем обязательно. Но давай дождёмся одного телефонного звонка. Это очень важно. Возможно, мне протелефонируют завтра или послезавтра. Тогда я сразу же поеду в Нахичевань. Там мы с тобой встретимся и зайдём в одно место. Только надобно подготовиться. Мне нужен саквояж и десять тысяч рублей на час-два.

— Надо отца спросить. Твои деньги лежат в сейф. Я не могу без него их взять. Надо разговаривать с ним сегодня, если ты хочешь деньги завтра.

— Тогда поезжай к нему прямо сейчас и поговори. И жди меня дома с деньгами и саквояжем. У тебя есть телефон?

— Канешна: 555. Отец много заплатил, чтобы три пятёрка нумер был.

— Адрес у тебя какой?

— Первая Фёдоровская, дом Тиграна Гайрабетова, нумер 16.

— Тоже надо было три пятёрки на доме написать, — лукаво улыбнувшись, съязвил Клим.

— Э, зачем так говоришь? Гайрабетовых и без пятёрки в Нахичевани все знают. Даже голуби, когда мимо летят, говорят отцу: Барев дзез, ахпер джан![86] Вонц ес[87], Тигран Вартанович? А он им скромно отвечает: «Спасибо, дорогие птицы, всё хорошо, камац камац»[88]. Не веришь? — игриво насупившись, спросил Бабук.

— Почему же не верю? — невозмутимо покривил губы Клим. — Верю. Это же нахичеванские голуби летели.

— Канешна! — рассмеялся Бабук. — А ещё армяне — самый скромный народ.

— Точно! Поэтому у твоего отца телефонный нумер 555, да?

— Э! Что ты! — Бабук вскинул руки. — Такой нумер отец сделал, чтобы дядя Карапет завидовал.

Толстяк вдруг стал серьёзным, будто на его месте появился совсем другой человек, и спросил:

— Хочешь Верещагина убийца найти? Да? А если нас самих убьют? Что тогда? Почему нельзя полиция пойти?

— Я могу ошибиться. И нас поднимут на смех. Мы опозоримся.

— И что? Зато умирать не будем.