Человек в чужой форме

Валентинин обиженный хахаль подумал, но не нашелся, что ответить, исключая: «А по шее?» и прибавил непечатное.

Вольнонаемный Ванин возмутился:

— Че костоломишься, пипей? По шее захотел?

Другой фабричный чему-то обрадовался:

— Тю, гля, козел тверской!

— Ванин, запрещаю, — успел сказать Леха, само собой, для очистки совести, потому как вольнонаемный уже обрушился с лесов и, завопив: «Кто козел?», ринулся в драку.

Как всегда, Анчутка был ни при чем.

Колька, прежде чем сообразить, что не надо было этого делать, радостно ссыпался с лесов и кинулся на первого попавшегося.

Второй был куда быковатее, с толстой шеей, но на удивление тонкими конечностями. Колька, недолго размышляя, дернул его на себя, подсек куриную его ножку, опрокинул на пол и ловко заломал руку до характерного визга.

"Анчутка, юркий, ловко уворачивался от соперника, мешать ему не хотелось, но фабричные совсем освинели: вдвоем на одного! На Яшкины плечи повис гаденыш, и оскорбленный хахаль успел треснуть под дых целый раз — раскочегаривался, деревенщина, крякал да плевал на кулаки. Колька треснул подлецу под ребра, он всхлипнул и отпустил Яшку. Удар у противника, может, и был сильным, но сам противник — медлительным.

— Яшка, лови! — Анчутка, перехватив вражескую конечность, не сдержался, чуть хрустнул чужим плечом.

Колька успел лишь кулаком погрозить — я тебе! — и кинулся туда, где пытались месить Леху. Очкарик-то, как оказалось, был непрост: как только запахло жареным, спрятал куда-то окуляры, треснул о леса бутылку ситро и теперь мастерски орудовал «розочкой». Но один из кулаков недобитых уже подлезал с тылу.