Час шестый

Остальное-то ушло на портянки, на рукавицы да на скатерть. А на мешки-то мало ли надо холста?

Палашка вроде бы оправдывалась.

Евграф без сахара выпил две чашки морковного чаю. Покорно полез на обширную, сбитую из глины печь Самоварихи. На печи он снял не просохшие в бане тюремные штаны. Оставшись в чем мать родила, укрылся какой-то старой подстилкой. Печь была так горяча, что пришлось искать более прохладное место. «Ну, кто в сенокос-то на печи сидит?» — горестно думал Евграф. Но совсем размяк он душой, когда дочь подала снизу целый ржаной пирог со свежими рыжиками, а после еще и большую кружку с чаем и даже сахарницу с мелко наколотым сахаром.

Когда пришла Марья после скотинного обряда, он уже задремывал и сквозь дрему слышал то бабьи смешки, то какой-то шепоток. Он слышал, как Самовариха вернулась из леса с большой охапкой душистых зеленых гиглей, как чистила гигли и приговаривала:

— На-к, Палагия, ешь сама. Скусно!

Самовариха укладывалась уже спать на примостье, а Марья с Палашкой в темноте кроили холстину.

Евграф совсем очнулся от громких слов Ивана Нечаева и лежал на печи ни жив ни мертв.

— А где у нас бурлак-то? — шумел Нечаев внизу. — Вот мы счас обмоем его… Анфимович, слезай сюда.

И Нечаев уже своей бутылкой ударил по столу.

Евграф затаился и начал лихорадочно соображать, как быть… Палашка и жена Марья всеми силами выпроваживали гостей, дескать, поздно, девку разбудите, да и бурлак после бани спит. Зато Самовариха всячески ублажала пришельцев, уговаривала их проходить «под святые». Вскипятила и принесла на стол самовар. Вот-вот должны были запеть первые петухи, а в избе стало людно, и все, кроме спящей внучки, жены и дочери, терпеливо ждали, когда бурлак спустится вниз.

— Анфимович, а вить ты там не спишь! — заметил Иван Нечаев.

— Не сплю… — согласился сверху Евграф. — Какой уж тут сон?

— Ну, тогда слезай! Неужто не жарко тебе там? Выпьем по рюмке за твой возврат!

Евграфа кидало на печи то в пот, то в холод. Как? Признаться, что он лежит без порток, с голой задницей?

Нет, этого он никак не мог объяснить… И не слезать тоже было нельзя…"

"— Ну, ты, Анфимович, совсем, видать, нос начал задирать, — сказал Зырин. — Совести у тебя нет.