Час шестый

На другой день уполномоченные на микулинском тарантасе выехали из райцентра, только выехали не утром, а уже после обеда. Им пришлось ночевать на середине пути в том самом доме со въездом, где всегда останавливались шибановцы. Зато с ночлега Фокич со следователем выехали еще затемно. Проехали второй волок, стало светать. Пели петухи в деревнях, стук цепов доносился от многих гумен. Люди молотили рожь. В тех деревнях, где ежегодно праздновали день Успения Богородицы, уже сушили в овинах проросший солод. Радужная паутина плавала в воздухе.

Лошадью правил сам следователь. Тарантас кренился на крупных выбоинах, отдохнувшая лошадь бодро отфыркивалась.

Сидя на мешке с овсом, Фокич взял скачковскую папиросу, заметил:

— Товарищ Скачков, Николай Николаевич просил собрать кое-какие бумаги в Шибанихе…

— Скажу все на месте, погоди! Дай на природе очухаться… — И передал Фокичу вожжи.

Из полевой сумки он вытащил две четвертинки, еду и миниатюрную эмалированную кружку. Фокич сразу повеселел, на ходу расстегнул свою полевую сумку и развязал свой узелок со снедью. Собственную четвертинку, спрятанную в овес, он побоялся показывать. Ее «оприходовали» лишь после двух скачковских, когда следователь запел:

Наш паровоз, вперед лети,В коммуне остановка,Иного нет у нас пути,В руках у нас винтовка!У последнего волока Смирнов минут пятнадцать кормил кобылу овсом.

— Каллистрат Фокич, где ночевать будем? — спросил следователь.

— Я, товарищ Скачков, думаю, надо ехать к большому дому, раньше там жил бухгалтер маслоартели Шустов.

— А нынче?

— Теперь там живет предсельпо Сопронов Игнатий Павлович. Семья небольшая, места у него много.

— Нет, к Сопронову иди ты, а меня вези к Веричеву, — приказал следователь. — Ночевать врозь будем! У меня особые дела к сельсовету.