Бремя страстей человеческих

Вошла Милдред; она сказала, что ребенок хочет поцеловать его на ночь, и, улыбнувшись, он пошел к ней в спальню. Филип велел девочке спать, потушил газ и, оставив на всякий случай дверь открытой, вернулся в гостиную.

– Куда ты хочешь сесть? – спросил он у Милдред.

– Ты сиди в кресле. Я сяду на пол.

Когда он уселся, она устроилась у огня, прислонившись к его коленям. Он вспомнил, что так они сидели в ее квартирке на Воксхолл-Бридж-роуд, но теперь роли переменились; тогда на полу сидел он, и его голова покоилась на ее коленях.

– Тебе удобно? – спросил он.

Она подняла на него глаза, чуть улыбнулась и кивнула.

Мечтательно глядели они на огонь, не говоря ни слова. Потом она повернулась и посмотрела на него с любопытством.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – ты ведь не поцеловал меня ни разу с тех пор, как я сюда переехала.

– А тебе этого хочется? – улыбнулся он.

– Наверно, я тебе больше не нравлюсь?

– Я к тебе очень привязан.

– Ты куда больше привязан к ребенку.

Он не ответил, и она прижалась щекой к его руке.

– Ты на меня больше не сердишься? – спросила она, не поднимая глаз.

– За что я на тебя должен сердиться?

– Я никогда не любила тебя так, как сейчас. Только пройдя через огонь, я научилась тебя любить.

Филипа передернуло, когда он услышал эту фразу: Милдред явно вычитала ее из дешевых романов, которые поглощала пачками.

– Странно жить вместе так, как мы живем.

Он долго не отвечал, и снова наступило молчание; наконец он заговорил, словно никакой паузы не было:

– Не сердись на меня. Тут уж ничего не поделаешь, Помню, я считал, тебя злой и жестокой потому, что ты поступала так, как тебе хотелось, но это было глупо с моей стороны.

– А я думаю, что если бы ты когда-нибудь меня любил, то, наверно, любил бы и сейчас.

– Я тоже так думал.