Бремя страстей человеческих

Это был хилый человек лет тридцати пяти с длинными бесцветными волосами и бледным лицом; весь его вид свидетельствовал о сидячем образе жизни. Шляпу он носил, как баптист. Филип невзлюбил его за покровительственный тон, а витиеватые речи литератора нагоняли на него скуку. Леонард Апджон любил послушать самого себя. Ему было все равно, интересно ли при этом собеседнику, что является главным отличием всякого хорошего оратора; он никогда не признавался себе в том, что повторяет избитые истины. Закругленными фразами он пояснял Филипу, что тому следует думать о Родене, Альберте Самэне и Цезаре Франке.

– Страшно подумать, что великий поэт брошен на произвол судьбы. Какой ужас, если он умрет один как перст.

– Так, должно быть, и произойдет, – сказал Филип.

– Как вы можете быть таким бессердечным!

– Почему бы вам не приходить сюда каждый день работать? Тогда вы могли бы ему помочь, если понадобится, – сухо сказал Филип.

– Мне? Милый мой, я могу работать только в привычной обстановке, да к тому же мне приходится бывать в стольких местах…

Апджона немножко сердило и то, что Филип перевез Кроншоу к себе."

"– Жаль, что вы не оставили его в Сохо, – сказал он, плавно поводя своими длинными тонкими руками.

Нередко Кроншоу бывал так сварлив, что Филип с трудом сдерживался, напоминая себе, что раздражительность – один из симптомов его болезни. Апджон забегал иногда, пока Филипа еще не было, и Кроншоу горько на него жаловался. Апджон сочувственно выслушивал его сетования.

– Дело в том, – улыбался он, – что Кэри лишен чувства прекрасного. У него мещанская психология.

С Филипом он всегда разговаривал иронически, и тому нелегко было удержаться от резкостей. Как-то вечером он не стерпел. У него выдался трудный день в больнице, и он страшно устал. Леонард Апджон пришел к нему на кухню, где он готовил себе чай, и заявил, что Кроншоу жалуется на то, что Филип изводит его, уговаривая показаться врачу.