Бремя страстей человеческих

Филип не отдавал себе отчета в том, как ему хочется порисоваться перед Хейуордом, но, когда он повел своего друга по картинным галереям, он выложил ему все те революционные воззрения, которые сам усвоил так недавно. Подведя Хейуорда к «Олимпии» Мане, он произнес с пафосом:

– Я отдал бы за эту картину всех старых мастеров, за исключением Веласкеса, Рембрандта и Вермеера!

– Кто такой Вермеер? – спросил Хейуорд.

– Дорогой, неужели ты не знаешь Вермеера? Какая дикость! Этого нельзя себе позволить.

Филип быстро потащил Хейуорда из Люксембурга в Лувр.

– Но разве здесь больше нечего смотреть? – запротестовал Хейуорд с любознательностью добросовестного туриста.

– Ничего примечательного. Посмотришь все это потом, с помощью твоего путеводителя.

Придя в Лувр, Филип повел приятеля по Большой галерее.

– Я хотел бы посмотреть «Джоконду», – попросил Хейуорд.

– Ну, милый, это литературщина! – возмутился Филип.

Наконец в маленьком зале Филип остановился возле «Кружевницы» Вермеера Делфтского.

– Вот лучшая картина Лувра. Совсем как Мане.

И при помощи красноречиво выгнутого большого пальца Филип описал приятелю все прелести этой картины. Он пользовался жаргоном студий с покоряющей убедительностью.

– Знаешь, а я вот не вижу в ней ничего замечательного, – сказал Хейуорд.

– Ну, конечно, это ведь картина для художников, – сказал Филип. – Профан в ней ничего и не увидит.

– Кто не увидит? – переспросил Хейуорд.

– Профан.

Как и большинство людей, хвастающих интересом к искусству, Хейуорд страшно боялся попасть впросак. Он был догматиком с теми, кто не решался настаивать на своем мнении, и мягок как воск – с людьми убежденными. Уверенность Филипа его смутила, и он смиренно выслушал его сентенцию, что только художник может быть истинным ценителем живописи, хотя она и свидетельствовала лишь о нахальстве того, кто ее высказывал."

"Дня через два Филип и Лоусон устроили свою вечеринку.