Бремя страстей человеческих

– Помните, когда «Олимпию» вывесили в Салоне, Золя – несмотря на издевку мещан, шиканье pompiers[45], академиков и толпы – сказал: «Я предвижу тот день, когда картина Мане будет висеть в Лувре напротив „Одалиски“ Энгра и от этого соседства выиграет отнюдь не „Одалиска“. И она там будет висеть! С каждым днем это время становится все ближе. Через десять лет „Олимпию“ повесят в Лувре».

– Никогда! – завопил американец, взмахнув обеими руками в отчаянной попытке раз навсегда избавиться от всех своих волос сразу. – Через десять лет об этой картине и не вспомнят! Это – мода, и больше ничего! Ни одна картина не может жить, если в ней нет того, чего начисто нет в вашей «Олимпии»!

– Чего?

– Великое искусство немыслимо без морального начала.

– О Господи! – в бешенстве закричал Лоусон. – Я знал, что вы до этого дойдете! Ему нужна мораль! – Сжав руки, он молитвенно простер их к небесам. – О Христофор Колумб, Христофор Колумб, что ты наделал, открыв Америку!

– Рескин говорит…

Но, прежде чем ему удалось добавить хоть слово, Клаттон властно постучал рукояткой ножа об стол.

– Господа, – сказал он сурово, и его огромный нос даже сморщился от возмущения. – Тут было произнесено имя, которое я надеялся больше не слышать в порядочном обществе. Свобода слова – дело похвальное, однако следует все же соблюдать хоть какие-то приличия. Можете говорить о Бугеро, если вам так уж хочется, – в самом звуке этого имени есть что-то шутовское, нечто смехотворное, но не будем же грязнить свои уста произнесением таких имен, как Джон Рескин, Уоттс или Берн-Джонс.

– А кто такой этот ваш Рескин? – спросил Фланаган.

– Один из столпов Викторианской эпохи. Великий английский стилист.

– Стиль Рескина – это пестрые лоскутья с лиловыми разводами, – заявил Лоусон. – И будь они прокляты, эти столпы Викторианской эпохи. Когда я развертываю газету и читаю, что один из этих столпов отправился на тот свет, я благодарю Господа, что еще одним из них стало меньше. Единственным их талантом было долголетие, а ни один художник не имеет права жить после сорока: в этом возрасте он уже создал свои лучшие произведения, потом он только повторяется.

Идея эта всем понравилась, потому что ни одному из тех, кто сидел за столом, не было больше двадцати четырех, и они принялись с жаром ее обсуждать.