Бог велел делиться

— Сейчас поедешь с Татьяной Александровной к матери убитого, сообщишь ей о смерти сына… Только тактично сообщишь, Арсентьев, понял? Чтобы истерику не вызвать, — еще строже проговорил подполковник, хотя прекрасно было понятно, что тактичность в подобном сообщении нисколько не смягчит горя матери, а истерика, скорее всего, неизбежна. — Адрес-то узнали, что ли? — спросил подполковник.

— Так точно, — пробасил Арсентьев, вынимая из кармана блокнот.

— Не надо, — остановил его Мельников. — Одним словом, снимешь показания, выясни там поподробнее про ее сына все, что сможешь.

— Так точно, — снова ответил Арсентьев.

— Ну вот и славно, — повеселел Мельников. — А я домой, у меня завтра очень напряженный день. Ты даже представить себе не можешь, до какой степени, Арсентьев…

Оперативники сочувственно покивали, сами надеясь освободиться поскорее, только Арсентьев, который был образцовым исполнителем и для которого приказ начальства был превыше всего, сохранил прежнее, без эмоций, выражение лица.

Все покинули ресторан, Мельников сел в свою служебную машину, а мы с Арсентьевым отправились к моей «девятке».

— Куда ехать? — заводя мотор, спросила я.

Арсентьев снова полез в карман за блокнотом и, открыв его, четко продиктовал:

— Улица Соборная, пятнадцать, квартира сорок четыре. Перфильева Тамара Григорьевна, сорок шестого года рождения…

— Стоп, это не нужно, — остановила его я.

На машине мы добрались до дома Тамары Григорьевны за пятнадцать минут. На звонок открыла пожилая женщина с ничем не примечательной внешностью, типичная пенсионерка — полноватая, маленького роста, в фланелевом халате пастельных тонов, с бигуди на голове, прикрытой ситцевой косынкой. Лицо у нее было таким же простым, как и у Сергея Перфильева. Она растерянно переводила взгляд с Арсентьева на меня.

— Здравствуйте, мы к вам по делу, — выступила вперед я, не забывая про пресловутую тактичность и ломая голову, как же все-таки сообщить матери о смерти сына.

— А я думала, это Сережа вернулся, — проговорила тем временем женщина, и растерянность уже начала сходить с ее лица, как вдруг Арсентьев со всей серьезностью бухнул:

— Сережа не вернется.