Билет на ковер-вертолет

Но затем из уст дамы начали вылетать совсем иные речи:

— Сволочь! Неблагодарная дрянь! Мерзавка! Надеюсь, она помрет под забором! Ах, …!…!…!

— Вы о ком? — слегка испугалась Майя, и не предполагавшая, что интеллигентная, изысканная и душевно тонкая любительница стихов Цветаевой знакома с площадными выражениями, которыми изъяснялись постоянные посетители «Холодка».

Розалия молча пошла по коридору. Забыв о правилах приличия, изумленная Майя Леонидовна безо всякого приглашения побежала за хозяйкой. Комната, куда в конце концов попала библиотекарша, ее просто ошеломила.

На стенах не имелось и сантиметра пустого пространства. Повсюду висели картины: пейзажи, натюрморты, портреты. В стеклянных «горках» теснились фарфоровые статуэтки; а еще тут имелись часы, сразу четыре штуки. Как раз в тот момент, когда Майя очутилась в похожей на музей гостиной, послышался мелодичный звон. К нему присоединился бой других часов, затем раздались гулкие низкие звуки и дребезжащее треньканье. Механизмы почти одновременно отмечали наступивший час.

Майя Леонидовна невольно попятилась, в голове возникла мысль: «Не хотела бы я жить в подобном месте. Слишком темно, пыльно и шумно».

Словно услыхав не высказанную вслух фразу, Розалия пояснила:

— Федор — коллекционер. Поэтому шторы открывать нельзя, от яркого света портятся полотна, а с пылью я устала бороться, только вытру, она снова села. Форточки стараюсь не распахивать, а толку…

— Что же собирает ваш муж? — машинально поинтересовалась Майя.

Розалия опустилась на диван.

— Все, — устало ответила она.

— Как это? — удивилась директор библиотеки.

— Что увидит интересное, то и покупает, — тихо пояснила Розалия. — Да вы садитесь…

Майя Леонидовна приблизилась к креслу, обитому синим атласом, и замерла — увидела, что между поручнями натянут желтый шнур.

— Туда нельзя, — пояснила Розалия, — это раритетная вещь, предположительно семнадцатый век.

— Да? — растерялась директриса и огляделась. — А куда можно пристроиться? Тут повсюду веревки.

— На диванчик, — прошептала Розалия, — он советского производства, ценности не представляет. Господи! Как мне это надоело! Федор… деньги… Марина…

Из уст Розалии полился сначала сбивчивый, отрывистый, но потом вполне связный рассказ. Майя Леонидовна, которой пришлось слушать ее нервные излияния, лишь удивлялась тому, насколько справедлива фраза «чужая душа — потемки».

За внешне благополучным фасадом семьи Константиновых скрывалась беда.