Камень. Книга 9

— Отлично! Тогда выдвигаемся, — император опять хмыкнул, — а то я знаю моих царственных братьев, перепьются еще, а мне с ними еще важные международные дела обсуждать…

* * *

После того как император с императрицей и цесаревич уселись в «гелик» колдуна, меня к себе подозвал дед Владимир:

— Алексей, поедешь со мной и его святейшеством.

— Конечно, деда…"

"В «Майбахе» мне досталось место рядом с водителем, на заднем же сиденье с комфортом расположились патриарх с великим князем. Последний и начал беседу, как только мы тронулись с места:

— Давай, Свят, рассказывай, как там дела обстоят на бывшей даче Гагариных.

— Нормально обстоят, Вова, батюшки приходят в себя после таких радикальных изменений в своей жизни и адаптируются к новым условиям существования, — он покривился. — Волнуются за Алексея… и за Владимира с Василием, предполагая, что нападения продолжатся, но надеются, что великий князь все же справится со всеми угрозами, как справлялся и до этого. Ты же сдюжишь, Алексей?

— Куда я денусь, ваше святейшество, — кивнул я.

— Молодец, — кивнул Святослав в ответ, — не теряешь присутствия духа. — Он повернулся к брату императора. — Вова, что тебя еще интересует?

— Ты свои материалы по папе римскому собрал?

— Вся аналитика вчера была передана Коле. Он при мне отдал копии Пафнутьеву, Нарышкину и Воронцову. И еще, мы долго общались с Петей Романовым по телефону по поводу деятельности католических орденов на наших западных и южных границах, он обещал моими выводами дополнить уже свой доклад на высочайшее имя.

— Все равно надо будет глянуть, — протянул Владимир. — К нам у тебя вопросы будут?

— Так меня Коля уже достаточно подробно проконсультировал, разве что к Алексею…

Разрешающий жест великого князя свидетельствовал, что он совсем не против.

— Слушаю, ваше святейшество.

Следующие десять минут я описывал свои ощущения от работы православных приходов в Монако и Ницце, говорил о настроениях прихожан и общем отношении к православию на Лазурном берегу. Причем я сразу признался патриарху, что к моему мнению надо относиться с большой долей скепсиса, ибо в Монако грешил как не в себя — погряз в праздном времяпрепровождении с пьянством, чревоугодием и ничегонеделанием, а не мониторил соответствующую обстановку.