Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

Мне хочется знать, почему в болгарском языке все слова какие-то твердые, зубчатые? Вот ведь слоеный пирог баница – он очень мягкий, и розовое масло в крохотных пробирочках – сама нежность (так говорил кто-то из особо восторженных маминых подружек), и перевитые красно-белые кисточки мартениц не хочется выпускать из рук, такие они мягонькие на ощупь!

Диссонанс между приятнейшими явлениями болгарской жизни и суровым, рубленым языком зиял как пропасть, перемахнуть ее в одиночку третьекласснице было не под силу, и родители-филологи были здесь очень в тему, хотя мама все равно не поняла, в чем тут проблема.

Вот, например, Франция и французский язык, которые влекли меня намного сильнее в те годы, не имели никаких разногласий. Всё там гармония, всё диво – и быстрота речи, и мушкетеры, и Ален Делон из набора открыток “Артисты французского кино”, и мой репетитор по прозвищу Бонжур, и журнал Elle, который маме дала посмотреть на одну ночь какая-то коллега.

Франция – это была потаенная мечта.

Вот, например, тетя Наташа из Тюмени несколько раз была в Чехословакии и Болгарии: привозила оттуда не только браслетики-мартеницы (их полагалось дарить любимым 1 марта, поздравляя с весной, хотя мне было жаль расставаться с такими чудесными кисточками, и они лежали в верхнем ящике письменного стола от марта к марту), но и книги на русском языке с очень смешными опечатками, и те самые пробирочки с розовым маслом, и восхитительную баницу (сейчас я думаю, а как же тетя Наташа довезла ее из Софии до Свердловска практически свежей? Еще же пересадку надо было делать в Москве!).

– Хочешь переписываться с болгарскими пионерами, Анютик?

Тетя Наташа была, конечно, странная.