Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

Пейзаж и впрямь простирался унылый, пока в Карелии не пошли озёра с безжизненными берегами, где мы ставили палатку, что сильно упрощало проблему ночлега. В городах мы разбивали бивак на окраине, среди деревьев, иногда в темноте, из-за чего однажды проснулись на кладбище.

С каждым градусом нам, как полярникам, становилось все труднее пробиваться на Север. Асфальт давно закончился, и дорогу исчерпывали рытвины, через которые с трудом переваливали все более редкие грузовики. Лес тоже кончился, зато пошли изумрудные болота, покрытые сочной травой.

Но у нас хватило ума держаться обочины, потому что мы увидели рога лося, пропавшего в трясине. Посреди нее тянулась неправдоподобно прямая мутная протока.

– Беломорканал, – решили мы наугад, ибо судили о нем лишь по пачке папирос и разговорам стариков, “ГУЛАГ” никто еще не читал.

Забравшись в нехоженую глушь, мы в ней и застряли. С раннего утра мы сидели на обочине, боясь дождаться зимы. Только однажды показался табор – с лошадьми, кибитками, мрачными мужчинами, пестрыми женщинами, тихими детьми.

Цыгане не походили ни на пушкинских, ни на театр “Ромэн”. Они не обратили на нас никакого внимания, хотя и двигались в нужную нам сторону. В другой раз на дорогу выбежал медведь – огромный рыжий шар, он несся по своим делам, мы даже не успели испугаться.

Оставшись без транспорта, мы двинулись пешком, как Ломоносов, но в обратном направлении. Нас так никто и не обогнал, и к позднему вечеру мы наткнулись на рельсы. На них стоял бесконечный товарный состав.

Подергав все двери, мы нашли поддавшиеся и пробрались внутрь. Притаившись в кромешной тьме, мы боялись включить фонарики, чтобы не поймали и не выгнали. Вскоре стало ясно, что в вагоне кто-то дышит: кони, крысы, зэки, привидения? Но тут из дальнего угла протянулась вполне человеческая рука.

– Гриневский, – шепотом представился незнакомец, – можно Грин, раз уж однофамилец.

Выяснилось, что до нас в вагон уже забралась такая же компания обормотов, добиравшихся на Север с Волги и тоже автостопом.

В темноте мы стремительно подружились, но вместо того чтобы, как положено в русской классике, делиться биографией, слишком короткой для длинной ночи, мы читали стихи – свои и той же Цветаевой.

Товарняк не столько ехал, сколько ерзал на месте, лязгая колесами, но к утру все же добрался до цели, и мы выскочили на ходу в железнодорожном депо города Кемь.

– Когда Петра спросили, куда выслать бунтовщиков, – объяснил Грин, – он ответил “к е… матери”, отсюда и название.