Бессильный чемпион. Том 3

Пока раскаленные нити пеленают врагов, я бегу между ними, рубя одного за другим. Вскоре на десерт остается всего несколько упавших.

— Сними маску, — велю ползающему Воину. Свалившие его молнии ослабевают, теперь он может шевелить конечностями.

Трясущейся рукой он стягивает балаклаву. Кудрявые черные волосы, нос с горбинкой. Типичный итальяшка.

— Молодец. Надевай назад.

Под гнетом ауры парень не смеет ослушаться. Маска скрывает лицо, и взмахом Когтей срубаю ему голову с плеч. Иду к следующим. Еще несколько кровавых росчерков — в живых не остается никого.

— Не стесняйтесь, маркиз, — двигаюсь навстречу. — Вечеринка без вас не закончится.

Руки Лукино испускают синий свет, формируя голубые сферы «айсболов». Мы оба провожаем взглядами отклонившиеся с курса морозные шары — кто в ужасе, кто со скукой. Разбитый асфальт трассы покрывается ледяной коркой."

"Не тороплюсь разделать парня. Стою на месте, ощущая на шее жжение золота татуировки.

— Кто? — обращаюсь к макароннику. — Кто тебя выпустил из-за решетки?

Маркиз сдирает с лица маску. Лицо бледное, взмыленное. В глазах обреченный блеск. Он понял, что это конец. Смерть придет к нему сейчас, в самый разгар молодости.

— Обещаю легкую смерть, если скажешь, — добавлю мотивации обреченному.

Пульсирующие Когти придают веса моим словам.

— Он мне не представился, демон, — рычит Лукино. — Но не сложно догадаться — только у носителя царской крови хватило бы полномочий.

Конечно, я тоже об этом подумал. Царевич Гоша. Итальяшки ему служили. Католику теперь приходится прятать под одежду нательное распятие. Да еще и за демонов, укрываемых Тендо, от папочки досталось.

— Георгий?

— Кто бы еще, — сглатывает Лукино. — Давай уже — рази, демон, как обещал.

— Обещал? — ощериваю ряд острых акульих клыков. — Ты мне ничего не сказал. Догадки не входили в уговор.

Он пытается драпануть. Я подскакиваю и насаживаю его на Когти как ягненка.

Сбрасываю Лукино на землю. Удар ботинком в лицо — лязгают зубы, хрустит сломанная скула. Всё, поплыл маркизик. Хватаю за ногу и волочу разбитым лицом по земле, оставляя кровавую дорожку, в самую чащобу густого темного леса.