Белые искры снега

А когда осознал, разозлился так, что, казалось, сейчас из его ушей пойдет пар.

– Ого! А не та ли самая это Анастасия? – со смехом спросила у своей огромной, но невидимой аудитории слушателей ви-джей. – Ярослав, не занимайся глупостями, ты должен хорошо сдать экзамены! Может быть, если ты отлично их сдашь и поступишь в хороший университет, Настя обратит на тебя внимание? – Выждав короткую, но болезненную для Зарецкого паузу, видимо, предназначенную для улыбок и смешков слушателей, ведущая продолжила: – Что ж, поставим эту песню.

Может быть, она и вам поднимает настроение? Небесное радио всегда с вами и дарит вам настроение экстра-класса!

Тут же заиграла бодрая музыка, ставшая известной еще в девяностые годы. Шейк подавился второй раз – от подступающего к горлу хохота."

"Слыша все это, Ярослав Зарецкий, которому и была адресована сия композиция, явно стал одержим демоном ярости – на лицо зеленоглазого легла сумрачная тень злости, сделав черты его привлекательного лица более резкими и острыми.

Зубы его крепко сжались, на скулах заходили желваки, глаза широко раскрылись от переполняющего молодого человека праведного гнева. Может быть, многими ожидалось, что при всем при этом Яр побледнеет, покраснеет или даже позеленеет, однако его кожа продолжала сохранять свой естественный оттенок, только вот аура стала вдруг обжигающе ледяной, как холод арктической пустыни.

Начался припев, и Шейк не смог удержаться от хохота.

Я на тебе никогда не женюсь,Я лучше съем перед загсом свой паспорт.

Я улечу, убегу, испарюсь,Но на тебе ни за что не женюсь.– Ты ей не нравишься, старик, – хлопнул друга по плечу лыбящийся Шейк, подумав, что кому рассказать – не поверят! – Слушай, это тебе же песенка, зажигай давай! – и темноволосый парень стал делать шутливые движения руками и плечами, имитируя неизвестный, но крайне энергичный танец, стараясь попасть в такт музыке. – Присоединяйся! – предложил Шейк другу, – А вот Зарецкому песня все-таки очень не нравилась.

– Уймись, *Запрещено цензурой*! – прикрикнул он на кривляющегося друга, и тот вновь стал ржать, время от времени подпевая.

– Стерва, – тихо и зло произнес Ярослав сквозь зубы, сжав в руке нож, некстати оказавшийся в зоне опасности. Тот, кого Настя называла царевной Ярославной, в одно слово уместил столько ненависти, презрения и справедливого гнева, сколько не каждый смог бы уместить в целом трактате, посвященном этим сильным и отрицательным чувствам.