Белое солнце дознавателей. Книга 2

* * *Южная резиденция Второго Феникса

— Некрасива, — жесткие длинные тренированные пальцы больно ухватили за подбородок и бесцеремонно покрутили мою голову из стороны в сторону, чуть запрокидывая назад. Как лошади. — Вопиюще. Некрасива. Какая… жалость.

Я опустила глаза вниз и осторожно подвигала челюстью. Губа болела. Его гребаное второе высочество брезгливо вытер пальцы о верхнюю накидку ханьфу и отступил на пару шагов.

— Вина! — скомандовал он властно.

Я старалась смотреть на пол и уже изучила все варианты орнамента плитки на полу в резиденции Наместника, расцветки мирийских ковров, и обувь каждого из присутствующих.

Сапоги, тапочки, легкие матерчатые плетеные сандалеты — у слуг, которые скользили бесшумно, чуть замирая, перед тем, как сделать очередной шаг.

Сапоги, расшиты золотой нитью, с гербом рода Фениксов на верхней части голенища, ступали властно."

"Обувь — значит всё очень плохо. Обувь — значит, ты на дне. Самом — дне. Либо валяешься, уткнувшись лицом вниз, на вонючей соломе, либо вынужден постоянно склонять голову и всё, что ты можешь видеть — это носы чужих сапог.

Когда мир сужается до расцветки ковров и орнамента на полу… всё очень, очень плохо.

— Почему все «породнившиеся» страшненькие? М-м-м?

— Есть исключения, и… цветку нужно время, чтобы распустится, не все бутоны одинаково красивы…

Феникс отмел аргумент слуги взмахом широкого рукава.

— Посмотри на моих бесполезных многочисленных и венценосных сестер, которых отец выставляет на торги… все как одна — некрасивы.

Красивое чаще всего бесполезно, и служит только одной цели — услаждать красотой взор, питая чувство прекрасного, некрасивое — и то, что имеет ценность — полезно… Посмотри на себя… Будь ты хоть чуточку красив, тебя бы отправили в гарем евнухом…

Слуга склонился ещё ниже.

Я не поднимала головы, уставившись вниз. Рука у слуги Феникса тяжелая, и некоторые вещи я усваиваю с первого раза.

— Хоть немного нежной одухотворенности не помешало бы, — жесткие пальцы опять схватили мой подбородок и запрокинули голову вверх.

 — Посмотри… черты лица резкие, рот упрямо сжат, и даже сейчас… я чувствую гнев, но не страх… Северная птичка не боится… Все боятся… все… и даже ты… а это… не боится. Настолько глупа?

Голову запрокинули ещё выше, и я опустила ресницы, почти зажмурившись — смотреть в глаза нельзя, что за это бывает, мне объяснили наглядно.

— Нет. Пятнадцать зим.