Арестант

Но появятся другие, среди которых гнев уже и так достаточно озлобленного РУОПа. Оставить все как есть? И потерять остатки авторитета в глазах Наумова… А ведь Антибиотик сам к нему пришел с просьбой по Кудасову. Решай проблему, сказал Николай Иваныч. Сроку тебе — месяц."

"Утром шестнадцатого сентября один из тех людей, кому Палыч еще более-менее доверял, позвонил в Ростов-на-Дону некоему Валерию Мерзлову и передал привет от Виктора Палыча. И еще сказал, что Палыч хочет заказать профессиональный фотопортрет своего друга.

Хорошо, — ответил Мерзлов, — можем сделать портрет. Профессионально. А что, это срочно? — Не особо, — сказал звонивший, — но в течение месяца надо постараться. — Сделаем, — ответил Мерзлов, — ждите фотографа. Аппаратуру свою тащить или вы обеспечите? — О чем разговор? Обеспечим.

Почти одновременно в Москве, в кабинете полковника Семенова, произошел аналогичный разговор. Семенов и Кравцов сидели напротив друг друга, а на столе между ними лежали серые конторские папки с завязочками. «Гурген» было написано коричневым фломастером в правом верхнем углу на одной.

На другой — «Резо».

— Безусловно выполнимо, — сказал Кравцов. — Более того — руки чешутся. Эта мразь уже давно поперек горла, но…

— Что но? — спросил Семенов.

— Но эта акция может вызвать большой шухер.

— Не может вызвать, а обязательно вызовет, Валя. Но я в этом ничего опасного для нас не вижу. Пусть они погрызутся между собой. Ты полистай досье, освежи информацию. При всем его могуществе врагов у него полно.

— Это верно.

 — Кравцов взял папку. — Не зря же его братца расстреляли вместе с Федей Бешеным на Якиманке. Кому-то он мешает. И Резо тоже.

— Вот-вот, — ответил Семенов. — Ты давай подработай несколько вариантов — и начинайте. Времени лишнего нет.

— Понял, — сказал Валентин. Он вышел с папками, прижатыми к левому боку так, чтобы надпись в правом верхнем углу была не видна. В своем кабинете Кравцов сел за стол, закурил и открыл досье. Воровская биография кутаисского еврея из многодетной семьи Гиви Чвирхадзе началась, можно сказать, в нежном возрасте — он воровал с тринадцати лет.

Время было тяжелое, голодное, послевоенное. Милосердие и готовность поделиться последним запросто уживались с готовностью изувечить пойманного воришку… Вокзалы и бесчисленные толкучки разоренной страны наполняли бездомные, беспризорники, инвалиды. Золото обменивалось на хлеб, потеря продовольственных карточек была катастрофой. Нечего удивляться, что вора, схваченного за руку, били беспощадно.