Арестант

Ну-ну… интересно, каков ты в рукопашной?… Следом поехала «Волга».

Светило неяркое солнце, было тихо. Город замер в предчувствии бабьего лета. Прихрамывая на изувеченную левую ногу, по Охте шел питерский журналист Андрей Серегин. Для тех, кто шел за ним, он назывался объект. Вполне вероятно, что ему присвоили какое-нибудь оперативное прозвище. Например: Хромой. Или — Шрам. Или: Журналист… этого Андрей не знал. Это его не интересовало.

Обнорский зашел в магазин, купил стандартный холостяцкий набор: сосиски, масло, хлеб, помидоры.

Сутки быстро пройдут. Потом он взял бутылку водки и пару пива. Кажется все. Джинсовый в темных очках постоянно крутился рядом.

На улице Андрей вытащил сигарету, похлопал себя по карманам — зажигалки не было. Он обернулся к выходящему из магазина Джинсовому:

— Огоньку не будет?

Топтун без слов вытащил из кармана зажигалку, щелкнул, поднес к сигарете. Андрей прикурил, сказал: Спасибо, — и выдохнул струю дыма в лицо Джинсовому.

…Это было утром. Сутки, назначенные Наумовым, истекали. Андрей пил водку, изредка посматривал на часы. Дисплей жизнерадостно отсчитывал секунды, минуты, часы. Впервые Обнорский подумал, что часы измеряют жизнь. Банально и страшно.

Когда зазвонил телефон, Андрей вздрогнул.

Мужчина в черной машине под окном взял один наушник и услышал женский голос. Беззвучно крутилась кассета в магнитофоне.

— Здравствуй, — сказала она. — Как ты?

— Нормально, — ответил он. — Слушай меня внимательно, родная. Я должен был сказать это еще в Стокгольме… я просто не успел.

— Не нужно ничего объяснять, Андрюша.

— Нет, нужно. Слушай, Катя… ты сейчас в большой опасности, на тебя, вернее, на твои деньги, скоро начнется охота…

— Она уже началась, Андрей.

— Ка… какого мужа? — оторопел Обнорский.

— Вадима.

— О-о Господи, Катя! Постарайся меня не перебивать. Я сейчас говорю о тех событиях, что происходят сейчас, а не…

Он услышал всхлипывание, осекся.

— Вадима убили позавчера, в Вене. Обнорский угрюмо молчал. Он не знал, как отнестись к сказанному Катей.