Аптекарский огород попаданки

Помню, как он этот герб нарисовал. Сидели мы вечером, после боя. Усталые все, злые. А он достал бумагу, карандаш и давай чертить. Сказал, что стрела, мол, это символ решительности, а сабля — храбрости. Я ещё посмеялся: «Ты, брат, прям геральдику сочиняешь». А он только улыбнулся. Сказал, вот, мол, сестрице покажу, ей понравится…

Я задохнулась.

Герб… для меня? Николаша нарисовал его для меня? Но как тогда он оказался на письмах В.Б.? Как эти письма дошли до меня?

Мысли путались, кружились в голове, как осенние листья на ветру.

Ничего не складывалось. Это всё не могло быть правдой."

"— И что же с ним стало? — спросила я, и голос мой дрожал так, что я едва узнавала его.

Алексей помрачнел, и я увидела, как тень легла на его лицо. Он отвёл взгляд, словно вспоминать это было больно.

— Это было под Самаркандом, — сказал он. — Летом семьдесят четвёртого. Мы тогда в рейд ходили, на караванные пути. Бухарцы напали неожиданно. Ночью. Всё смешалось: крики, выстрелы, кони ржут. Я сам еле выбрался, пуля в плечо попала.

А Николай… его не нашли потом. Говорили, пропал без вести. Кто-то сказал, что погиб, но тел не было. Мы искали, конечно, но… пустыня, сестрица. Там всё теряется. Но иные порой возвращаются…

Я молчала, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Пропал без вести…

Не погиб, а пропал.

Это было даже хуже, чем смерть, потому что оставляло надежду — тонкую, хрупкую, как стекло, но такую мучительную.

Я вспомнила, как отец получил известие о Николаше. Как он сидел в кабинете, сгорбившись, с пустыми глазами, сжимая в руке письмо от командира полка.

«Признан погибшим», — было написано там.

И мы все смирились с такой участью. Но что, если Николаша жив? Что, если он всё ещё там, в Самарканде, в плену, или… или где-то ещё?

— Но вы сказали, — начала я, цепляясь за его слова, — что другие возвращались? Те, кто пропал? Когда? Кто?

Алексей кивнул, и в его голосе появилась искра надежды.

— Да, сестрица. Бывало такое. Недавно, весной этого года, двое наших вернулись. Их тоже в плен брали, но они сбежали.

Рассказывали, что их в горы увели, в кишлаки. Там держали, заставляли работать. Но они выждали момент и ушли. Вернулись в Ташкент, а оттуда — домой. Так что… может, и ваш Николай жив. Может, он тоже вернётся.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

Мой Николай… жив?

Это звучало как бред, как сказка, в которую невозможно поверить. Но я хотела верить. Хотела так сильно, что оттого становилось больно.

А что, если В.Б.