Акция прикрытия

 — Если что — выскакивайте и ложитесь…

Несмотря на чеченские номера, их многократно останавливали различные «патрули». Небритые бандитские рожи всовывались в окно, тыкались хищными взглядами в удостоверение ДГБ ЧР, в готовую для подрыва гранату и освобождали дорогу. Похоже было, что граната служила более действенным пропуском, чем самый серьезный документ.

Республика агонизировала. По улицам бродили вооруженные банды, тут и там попадались взорванные дома и остовы сожженных машин, на перекрестках высились горы мусора.

— Ни одной симпатичной женщины не, видно, — заметил Королев.

— Поуезжали все. А кто остался — дома сидят. — Имран вздохнул. — Если увидят, сразу увезут, без разговоров. Хорошо, если живая вернется…

Атмосфера страха ощущалась даже через автомобильные стекла. Наглухо завешенные окна, закрытые ставни. Изможденные, в лохмотьях люди опасливо крались вдоль поклеванных пулями заборов.

— Зарплату не платят, пенсии тоже, — пояснял Имран. — У кого родни в селах нет, с голоду мрут.

— Себе в карманы… — мрачно буркнул Карпенко.

— Это точно, — согласился Макоев. — Наши вашим долю отстегивают.

— Конкретно что-нибудь знаешь?

— Конкретно нет. Это ведь дело такое — чуть засветишься, мигом уши отрежут… Вместе с головой. Только переводят каждый месяц сотни тысяч баксов на забугорные счета, да и в Москву возят чемоданами…

— Кому?

Имран пожал плечами.

— Там Магомет Тепкоев командует. Со всеми нужными людьми дружит — депутатами, министрами, журналистами… Подарки делает, квартиры покупает, дома, заграничные поездки оплачивает.

— Ну почему же… — хмыкнул Карпенко.

— А главного и он не знает. Если Дударик вашего Папу подкармливает, так без лишних свидетелей. У них там все продумано…

В условленных местах Карпенко назначил встречи своим осведомителям. Но пришли только двое, и те не были расположены к откровенности. Генерал знал, что это обозначает. Именно так вели себя тайные агенты в Афганистане накануне вывода советских войск.

Макоев довез их до Махачкалы.

— Не знаю, сколько усижу на месте, — сказал он на прощание. — Опираться не на кого: Москве не верят — долго молчит, бездействует. Что я один… Чистеньким оставаться нельзя, а пачкаться не хочу.