Адвокат чародейки

Что он скажет Розалии? И как он теперь будет слушать рассказы матери о необыкновенном человеке, ее муже и его отце, которого на самом деле она просто выдумала для собственного утешения? Воистину лучше слепое неведение! Зачем ему такая правда, которая разом разрушила весь его внутренний мир? Ведь образ отца был для него путеводной звездой, недосягаемым идеалом, к которому он собирался стремиться всю свою жизнь! И вот теперь оказывается, что не существовало никакого героя и поэта, а был всего-навсего ничтожный жалкий человечишка! Подобные людишки населяют белый свет, повсюду их пруд пруди.

А маменька-то какова?! Как она могла так долго и вдохновенно лгать ему, сочиняя каждый раз все новые подробности и детали необычной, яркой биографии его покойного папаши?"

"При мысли о матери слезы негодования и злой обиды вскипели на глазах у юноши, и горькие рыдания подкатили к самому горлу. Нет, он не сможет ей этого простить! Уж лучше бы и вовсе не было у него никакого отца, или пусть бы и был он – такой, каким он был, – да только без этой героической лжи, без поэтического обмана! Сережа подхватил с земли палку и принялся яростно стегать ею траву у дороги, пытаясь таким образом выплеснуть свое горе и разочарование.

К дому он подошел с черной, словно обуглившейся душой. Александра Матвеевна, встретив сына на пороге, испуганно спросила – отчего его так долго не было, и почему у него такой расстроенный вид? Сережа насилу сдержался, чтобы прямо у порога не выплеснуть на мать свою обиду, и медленно, немногословно поведал ей о своей встрече с Гнедиными, умолчав пока что о главном.

– Гнедины? – переспросила Желтовская, и Сережа увидел, как она сразу же напряглась и застыла. Она ожидала удара, удара от него, своего единственного ненаглядного сына, ради которого она и сочинила эту нелепую сказку.

Сережа молча ждал. Светлые милые кудри матери, которые он так любил наматывать на указательный палец, показались ему почему-то смешными, не подходящими ей по возрасту.

И она вдруг показалась ему не элегантной, изысканной дамой, какой он привык ее воспринимать, а жалкой, несчастной, одинокой… Волна боли охватила все его существо, боли и любви. Юноша проглотил заранее заготовленные им злые слова.

– Гнедины… Ну да, ну да, были Гнедины, – каким-то бесцветным голосом произнесла Александра Матвеевна и медленно пошла к себе.

– Сергей Вацлавович! – послышался встревоженный голос Киреевой.

Молодой человек вздрогнул.