А я тебя да (СИ)

А когда напряжение угрожало достигнуть пика, обращался к психологу. И, кажется, Инна мне действительно помогала.

— Сём…

Я обернулся, смущенный странными нотками в голосе жены. Оставил в покое воротничок, который как раз застегивал.

— Что случилось?

— Ты только не пугайся, ладно?

Да твою ж мать! Если она не хотела меня тревожить, нужно было выбирать какую-то другую подводку к разговору!

— Ладно, — покладисто кивнул я, поражаясь тому, как осип голос. — Что случилось?

— У меня кровь. Немного крови, ты не бойся, — тараторила Вера.

 — Я бы даже внимания на такое не обратила, если бы у меня было чему кровить.

— В смысле там кровь? — тупил я.

Вера втянула губы в рот и кивнула. А потом обхватила себя за плечи и, все равно не сдержавшись, всхлипнула.

— Вер, ну ты чего сразу о плохом думаешь, а? — спросил, сгребая ее в объятия. — Это же что угодно может быть, так? Мы вчера… может, мы переборщили, а? Два раз все-таки.

— Раньше и четыре бывало!

Она хотела фыркнуть, но из-за слез звук вышел каким-то жалким.

— Ну, может, как-то неудачно. Я был сильным. Сейчас-сейчас. Постой, — говорил то ли ей, то ли себе, принуждая собраться. — Я Бутенко наберу, мы сразу к нему поедем.

— Мне же на работу.

— Позвони, скажи, что не выйдешь. Что, тебе замену не найдут?! — возмутился я, прикладывая телефон к уху. — Жор, привет. Шведов… Тут у нас какие-то траблы. Собираемся ехать к тебе. Ты на месте? Вер, он на месте. Давай быстренько собирайся.

Пока ситуация требовала от меня каких-то действий, я еще держался. Хуже стало, когда мы уселись на заднее сиденье машины, и я больше ничего не мог сделать — даже время поторопить.

Сидел, не в силах пошевелиться — пленник собственного страха, и только кровь шумела в ушах.

— Сём…

Нечеловеческим усилием воли я повернулся к жене, заставив одеревеневшие мышцы подчиниться. Наши глаза встретились. Вера смотрела на меня так, будто один только мой взгляд мог ее исцелить.

— Все будет хорошо. Ты прав. Наверняка проблема выеденного яйца не стоит.

— Ага. Так и есть.

Я обнял жену за плечи и привлек к себе.

На улице был декабрь месяц, а я чувствовал себя выброшенной на раскаленный песок медузой. Кожа горела. Казалось, меня вообще вот-вот не останется. Нужно было как-то остыть, остудить голову. Паника — последнее, что бы нам сейчас помогло. Но, кажется, я сожгу все вокруг себя, пусть только мне кто-то скажет, что болезнь вернулась. Что сделанного нами оказалось недостаточно. Пусть. Сука. Кто-то мне скажет.

Вера потянулась к моим губам.