А я тебя да (СИ)

Пульс разогнался — и я слышала его трепыхание, а больше — ничего. Даже мужа, который что-то мне говорил, да… Ну, по крайней мере, его губы шевелились. А потом он меня куда-то нес, что-то на меня натягивал. И шептал, шептал…

— Погоди, мы же еще ничего не знаем, да? Вдруг это ничего не значит?

Но кого он обманывал? Жидкость в груди могла означать лишь одно — мне надо было вместе с маткой и молочные железы выбросить. Оно связано. Оно как-то, блин, связано… Но нет! Я же хотела, чтобы мне хоть что-то осталось. Дура!

И мы куда-то ехали, куда-то шли… Все как в тумане было.

— Еще раз. Как это произошло? — рявкнул Бутенко, пока я пыталась совладать со свитером, чтобы раздеться. Я двух слов связать не могла — отчитывался Шведов.

— Значит, вы стали родителями… — Жорка подошел ко мне и осторожно надавил. Сначала на одну грудь, потом на другую. На сосках обеих повисли мутные желтоватые капли. Похожие на гной. — А теперь вот это?

— Ну да. Что нам делать, Жор?

— Ну-у-у, — тот задумчиво почесал густую щетину, — полагаю, кормить отпрысков.

— А?

— Это молозиво. Ничего страшного. Твой организм, Вер, просто готовится к грудному вскармливанию.

Я моргнула, переваривая его слова. Отскочила в сторону, не в силах отделаться от мысли, что он надо мной издевается!

— Ты спятил? Детей нам родила суррогатная мать! Какое, к черту, вскармливание?!

— Послушайте, я могу понять вашу растерянность. И то, что вы испугались — вполне нормально. Не скажу, что это типичная ситуация, но так бывает. Известны случаи лактации даже у мужчин.

Вглядываясь в глаза Бутенко, я как-то упустила из виду Шведова. Оглянулась растерянно и только тогда поняла, что таки довела своего мужика до ручки. Он стоял, опираясь рукой о стену, белый как мел и, кажется, даже не мог вдохнуть. Не сговариваясь, мы с Жоркой бросились к нему. Кое-как оттащили, уложили его на кушетку, хотя Семен вяло протестовал.

— Я норм.

— Ага, вижу, — усмехнулся Бутенко, выдавливая ему на ладонь таблетку. — Давай под язык, — и пальцы сжал на запястье, проверяя пульс.

— Сем, Сёмочка, ты как, родной? — чуть не плакала я, как будто бы враз забыв, что нас сюда привело, и целиком сосредоточившись на муже.

— Офигенно. Оденься!

— О, ну раз ревнует — значит, будет жить, — оскалился Бутенко. На что я закатила глаза, но все же, не посмев волновать Шведова, оделась.