120 дней Содома, или Школа разврата

 – Даже отнимая немногое и окончательно их разоряя?

– Конечно, – отвечал финансист, – надобно всячески увеличивать число бедных, ибо они предназначены служить нам, и таким образом, нанося незначительный ущерб одним, я обеспечиваю большие блага другим.

– Вот, друзья мои, какая твердая убежденность, – сказал Кюрваль. – Говорят, однако, что весьма приятно помогать людям в беде.

– Заблуждение! – возразил Дюрсе. – Это приятство – ничто в сравнении с другой радостью. Первая – призрачна, вторая – реальна. Первая основана на предрассудке, вторая – на здравом смысле.

Первая вызвана гордыней – самым ложным из наших чувств, и лишь на мгновение тешит наше тщеславие, вторая же – истинное торжество разума, праздник духа, от которого воспламеняются все наши чувства, ибо противостоит всем привычным, пошлым установлениям. Словом, если первая меня совершенно не трогает, то вторая так меня возбуждает, что у меня тут же встает.

– Но можно ли постоянно сообразовываться только с чувствами? – осторожно вставил епископ.

– Конечно, можно, друг мой! – уверенно отвечал Дюрсе. – Необходимо. Только страсти должны вести нас по дорогам жизни, ибо орган страсти – самый могущественный орган человеческого существа.

– Но из этой системы могут родиться тысячи и тысячи преступлений, – продолжал сомневаться епископ.

– Эка важность преступление, – ответил Дюрсе, – в сравнении с полученным мною удовольствием. Преступление – образ действия природы, средство, которым она приводит человека в движение. Одних подвигает к действию добродетель, других – страсть к преступлению.

Природа равно нуждается и в том, и в другом движителе, я, верный ей, выбираю преступление, а не добродетель.

Но мы слишком увлеклись дискуссией, между тем ужин уже близок, а Дюкло еще далеко до конца своего повествования. Продолжайте, красавица моя, вы только что сообщили нам о своем поступке и изложили систему, благодаря чему завоевали высочайшее уважение в наших глазах и, думается мне, в глазах всех мыслящих философически.

"

"– Первое, что пришло мне на ум, как только добрая моя хозяйка была предана земле, было взять ее заведение себе и поддерживать в нем тот же высокий тон, что и при ее жизни. Я поделилась этой мыслью с моими подружками, и все они, а Эжени, моя любимица, в особенности, пообещали почитать меня как свою хозяйку и матушку. Мой возраст не слишком-то мешал уже этому званию: мне было тридцать лет, и у меня было достаточно опыта, чтобы стоять во главе такого монастыря.