120 дней Содома, или Школа разврата

И ничего больше, даже член свой не вынул из штанов!

А через месяц к нам явился распутник, пожелавший иметь дело только с самой Фурнье. Боже правый, ну и выбор! Ей тогда уже шестьдесят девятый год пошел, вся кожа в рожистом воспалении, а восемь оставшихся у нее зубов наполняли ее рот таким зловонием, что разговаривать с ней, находясь рядом, было невозможно. Но именно эти недостатки и очаровали того, с кем ей предстояло иметь дело. Как можно пропустить такую сцену – я полетела к наблюдательному окошку. Любовник был врач, очень в летах, но все же куда моложе своей любовницы.

Он сразу же припал к ее рту и целовал ее исступленно с четверть часа, затем, обнажив дряхлую, сморщенную задницу, напоминавшую высохшее вымя старой коровы, целует и сосет с не меньшим исступлением. Приносят клизму и три флакона какого-то ликера; жрец Эскулапа вонзает клизму в зад своей Ириды и впрыскивает это безвредное зелье в ее кишки; она держится стойко, пока лекарь вылизывает ее со всех сторон, но наконец наша старушка кричит: «Ах, друг мой, мочи нету больше! Нету моченьки больше, дружок! Приготовься, я сейчас лопну!» Ученик салернцев падает на колени и достает из гульфика какую-то черную сморщенную тряпочку, и ну встряхивать да раскачивать; Фурнье прижимает свою отвислую задницу к его устам, хлещет поток, врачеватель глотает эту смесь ликера и дерьма, сперма его брызжет, и он падает без чувств, удовлетворив зараз обе свои ипостаси – и пьянчуги, и развратника.

– Минуту, – вмешался Дюрсе, – такие-то штуки меня как раз и возбуждают всегда.

Сдается мне, Дегранж, что твоя задница очень похожа на ту, о которой Дюкло рассказывает. Давай-ка ее сюда.

Старая греховодница повинуется.

– Выпускай, выпускай, – кричит Дюрсе голосом, полузадушенным ужасными ягодицами. – Чего ты ждешь, стерва! Жидкое, твердое – все проглочу!

Процедура свершается, ее повторяют: епископ – с Антиноем, Кюрваль – с Фаншон и герцог – с Луизон. Все четверо атлетов, как говорится, собаку съели на таких непотребствах, потому и предавались им, не изменяя своему обычному хладнокровию и не проливая ни единой капельки спермы.

– А теперь, Дюкло, – можешь заканчивать, – сказал герцог. – Мы хоть и не успокоились, но терпения тебя дослушать у нас станет.

– Увы, господа, – произнесла наша героиня, – все, что мне осталось рассказать нынче вечером, слишком непритязательно для такого состояния, в котором я вас вижу. Но что поделаешь, настал черед и той истории, о которой я расскажу сейчас.