100 великих узников

От аристократических салонов до социального дна, от алькова до монастыря, от карточного стола до кружка эрудитов — его можно было видеть во всех слоях общества XVIII века. Он был вхож к архиепископам, послам и принцам, с которыми не мог сравниться ни происхождением, ни состоянием. Однажды он укрывался даже в доме начальника полиции, когда тот отправился на его поиск. Ему все оказывали самое нежное гостеприимство: играющий ребенок, беременная женщина или заботливая старушка, которая перевязывала ему раны, кормила его и баюкала, как родного сына.

Однако людская молва, преувеличив репутацию Д. Казановы как ""донжуана"", совершенно заслонила другие черты его образа. О том, что он был авантюристом и соблазнителем, знают все; но он был также музыкантом, дипломатом, доктором права, историком, искусствоведом, астрономом, импресарио, масоном, тайным агентом, прорицателем… И за что бы ни брался, в каждом деле он выглядел профессионалом. То, что для любого из его современников могло стать залогом блестящей карьеры, для самого Д.

 Казановы было лишь очередным приключением. Удача порой покидала его, и однажды он оказался в тюрьме Дворца дожей в Венеции — в мрачном чердаке без света и воздуха. В то время как великие художники создавали для этого Дворца свои шедевры, в нескольких метрах от них жертвы венецианских правителей гибли так, что ни малейшего крика не было слышно, и внешний порядок жизни и удовольствий нисколько не нарушался.

В анфиладах пышных залов можно было видеть чудеса искусства, здесь жили красотой и наслаждались ею, а выше плафонов, блиставших неудержимой фантазией художников, в свинцовых чердаках стонали узники.

В стенах тесных коридоров до сих пор чернеют отверстия, в которые и 10-летний ребенок не пройдет, не сгорбившись. И хотя затворы и железные решетки давно отсюда исчезли, но по стенам еще и сейчас видны обгорелые остатки деревянной обшивки, которая хоть как-то охраняла узников от сырости.

В одну из таких камер по приказанию трибунала Венецианской республики в июле 1775 года и попал ветреник Казанова.

В ""Истории моей жизни"" он писал впоследствии:"

"И я оказался на большом, грязном и отвратительном чердаке длиною в шесть саженей и шириною в две: через высокое слуховое окно падал слабый свет. Я уже принял было этот чердак за свою тюрьму — но нет… Надзиратель взял в руки толстый ключ, отворил толстую, обитую железом дверь… и велел мне входить.