Звезды светят вниз

Не надоело?

Лара раскрыла рот, чтобы ответить: пусть их, но фраза прозвучала так:

– Вы женаты? – Она прикусила кончик языка.

Губы Адлера дрогнули в улыбке.

– Нет. Семейная жизнь не для меня.

– Почему же? – Лара на секунду задержала дыхание. Но ведь он не...

– Потому что большую часть года я провожу на гастролях. Сегодня – Будапешт, завтра – Берлин, Париж или Токио...

Она с облегчением вздохнула.

– Все ясно. Расскажите о себе, Филипп.

– Что вас интересует?

– Все.

– О, тогда запаситесь терпением минут хотя бы на пять.

– Нет, серьезно. Пожалуйста!

Он сделал глубокий вдох.

– Родители – коренные венцы. Отец был дирижером, мать преподавала музыку. В страхе перед армадами Гитлера они оставили насиженные места, перебрались в Бостон. Там-то я и появился на свет.

– Вы всегда знали, что станете пианистом?

– Всегда.

Пятилетним мальчиком он сидит за фортепиано, терпеливо отрабатывая упражнение за упражнением. В комнату с яростным криком врывается отец:

– Нет, нет и нет! Ты что, до сих пор не в состоянии отличить минор от мажора? – Тонкий, покрытый черными волосами палец тычет в линейки нотного стана.

– Папочка, можно, я пойду? Ну пожалуйста! Меня ждут друзья.

– Обойдешься. Сиди и тренируй руку.

Восьмой по счету день рождения. После четырех часов непрерывной, умоисступляющей игры вспыхнула ссора с родителями.

– Ненавижу этот рояль! – Из глаз брызнули слезы. – Больше я за него не сяду. Не сяду!

Голос матери:

– Хорошо, милый.

Десять лет. Квартира полна гостей, старых приятелей отца еще по Вене. А сейчас Филипп нам сыграет, говорит мать.

Нестройный хор голосов:

– Просим, малыш, просим!

– Моцарта! Моцарта, Фил!

Он со злостью садится на стул, поднимает крышку. Гости продолжают беззаботно болтать. Но вот пальцы коснулись клавиш, и разговор внезапно смолк. В комнате господствует музыка, живая и чистая. Вот тогда он почувствовал себя мастером. Да что там мастером – самим Моцартом.

Прозвучал последний аккорд. Между исполнителем и его аудиторией встала стена тишины. Минуты две приятели отца оставались абсолютно неподвижными, а затем воздух дрогнул от аплодисментов. В этот момент мальчик понял, кем он хочет быть.

– Я всегда знал, что стану пианистом.

– Где вы учились игре?

– До четырнадцати лет – у матери. Потом меня отправили в Филадельфию, в институт Кертиса.

– В Филадельфии вам понравилось?

– Очень.