Женский приговор

Это дама такого рода, что осведомитель или нет, а если почует в человеке слабину, мигом сядет на шею.

Господи, как все надоело! Дрязги эти, склоки в коллективе, всех помири, да так, чтобы каждый думал, будто прав, разбуди в подчиненных Песталоцци и Макаренко, да еще и пугалом для учеников работай! А я ведь люблю детей, понимаю и желаю им добра, вздохнула Надежда Георгиевна и вдруг вспомнила, что пришла разнарядка на народного заседателя. Надо и тут решить, чтобы никого не обидеть и в то же время чтобы учебный процесс не страдал.

Сама пойду, неожиданно решила она, а что? Хоть посижу две недели в спокойной обстановке. Ни о чем не надо думать, ничего решать, сиди да поддакивай! Красота, кто понимает!

– …О, вот и Глущ побежал, – сказал Аркадий Леонидович, затянулся своей любимой «беломориной!» и медленно выдохнул вонючий дым в открытую форточку."

"За окном сгустились промозглые февральские сумерки, будто кто-то на небе заварил очень крепкий чай.

В ординаторской горел верхний свет, так что в темном стекле отражался Аркадий Леонидович со своей папиросой, стеллаж с множеством скоросшивателей, фрагмент стоящего в углу скелета с надетой на череп медицинской шапочкой и сама Наташа.

Она подошла, почти прижалась лбом к оконному стеклу.

– Он после Афгана стал бегать как подорванный, – заметил молодой доктор Ярыгин, в чьей шапочке сейчас щеголял скелет.

Аркадий Леонидович улыбнулся:

– Ну, милый мой, у нас троллейбусы так ходят, что быстрее добежать.

– А на выходном он ЦПКиО бороздит, – наябедничал Ярыгин, – только приду с детьми, красота, благость, и тут Глущ вываливается из кустов! Будто мне на работе мало его хамства!

Наташа вздрогнула. Альберт Владимирович уже исчез из виду, и она вернулась за стол и села, стараясь не выдать своего волнения.