Запретные игры (СИ)

Родственники, друзья, партнеры, подчинённые. Все говорили скорбные речи с нотками печали от утраты. Но почти никто из них не был по-настоящему расстроен от кончины отца. В моем мире всё фальшивое: и радость, и горе.

На похоронах Людмилы Михайловны всего несколько человек. Я, Надежда, несколько соседок и парочка дальних родственников. Но все они действительно испытывают горе утраты. И вот мне тоже хочется вписать пункт в завещание, чтобы ко мне на могилу пришли только те, кому я был дорог. А таких людей мало, крайне мало, их практически нет.

Всё.

И то не уверен, что Лев расстроится, скорее, откроет шампанское по поводу того, что взошёл на трон. Не виню его за это. Он моя копия.

Я вообще не знал бабушку Надежды. Мы ни разу не встречались. Но, стоя на кладбище, провожая ее в последний путь, я ей благодарен за то, что только сейчас понял: состояние и власть – пыль. В могилу это всё не унесёшь. Что-то по-настоящему ценное я после себя не оставил. Нет, обо мне думают и помнят много людей, но больше ненавидят или боятся.

И как-то хреново на душе из-за этого понимания.

Мы с Надеждой стоим чуть поодаль от собравшихся возле гроба. Я держу девочку в своих руках. Она с закрытыми глазами лежит головой на моем плече. Сейчас я ее опора. Отпущу – и она рухнет. Тонкая, бледная, почти прозрачная, с кругами под глазами. В Надежде нет жизни вообще. Она дышит-то через раз. И я сжимаю ее в своих объятиях, пытаясь вкачать жизнь.

"Надя не плачет. Уже не плачет. Она выплакала все слёзы до этого дня. Двое суток я не мог остановить ее истерику. Мне хотелось крушить, найти виновных и всех уничтожить. Но виновных нет. Я душевный деградант. Совершенно не умею утешать женщин. Я не знаю, как это делать, и не нахожу слов. Этот навык мне был ни к чему в жизни. Приоритеты были другие. Я настолько циничный и чёрствый, что хочется за это въе*ать себе по морде.

Всё, что я могу, – организовать похороны на высшем уровне и держать ее в своих руках.

Сегодня холодно. Всю ночь лил дождь, вокруг грязь, сырость и пронизывающий ветер. И я прижимаю Надежду к себе сильнее, закрывая от ветра.

— Наденька, — подходит к нам какая-то женщина. — А ты почему не прощаешься с бабушкой? Внучка все-таки. Возле гроба должна быть. Нехорошо это – стоять в стороне, — осуждающе произносит она.

А Надя вся сжимается в моих руках.