Заговорщик

Борода и макушка являли собой жалкое зрелище — словно их кто-то долго и яростно ощипывал. А вот усы были густые и длинные, прямо буденовские. Тощий и жилистый, он довольно сносно говорил по-русски… До тех пор, пока речь не заводилась о данях и оброке. Большего Зверев пока от здешнего лесного народа не требовал.

— Нету гуся — давай пива! — весело предложил Пахом, бросая поводья молодому холопу. — На пиве и рыбе до рассвета доживем.

— Северпи полати на всех застелет. — Как это нередко случалось, староста тут же перепрыгнул на другую тему.

Северпи была женой Пинетея, Илсевер — его дочерью. Которой Андрей за все время так ни разу и не увидел. Похоже, староста опасался посягательств князя на честь юной красавицы и умело ее скрывал. Как, впрочем, прятали от гостей молодых девок и все прочие чуваши. При посещении дачи у Зверева складывалось впечатление, что здесь живут только глубокие старики и совсем малые дети.

Князя в его новом имении не любили. Он был здесь чужой: чужой по вере, по крови, по месту рождения. Не люб он был и потому, что требовал платить оброк — а кому нравится отдавать заработанное честным трудом? Князя не любили, но терпели. Потому как имя князя Сакульского надежно защищало местных жителей от вездесущих мытарей, обкладывающих новых жителей России царскими податями.

— Пива давай, на всех, — твердо распорядился Андрей. — И рыбы копченой достань. Гуся не надо, завтра барана зарежешь.

— Конечно, господин, — закивал Пинетей. — И сено лошадям есть.

Андрей махнул рукой и вошел в дом.

Пиво староста все-таки принес. Точнее — желтый и чуть сладковатый, вареный хмельной мед. И целую груду копченых окуней и судаков. Пользоваться близостью реки чуваши умели отлично. Дородная Северпи в сальном шушуне и розовом платке поставила на разные края стола пару тарелок для костей, деревянные кружки — и исчезла. Где-то через час пропал и Пинетей.