Выстрел на Большой Морской

Голова его безвольно моталась из стороны в сторону, залитое кровью лицо сделалось жалким.

Отойдя на шаг, сыщик полюбовался на свою работу. Потом вспомнил:

— Да! А за Хапиловку?

Благово с Рупейто одновременно отвернулись. Лыков примерился и ударил…

Через полчаса с Очаковской улицы на Фонтанку, 16 рванули три кареты. В одной трясся, лёжа на полу, Мишка Самотейкин — он был без сознания. Во второй везли скованного наручниками Рупейто-Дубяго. В третьей ехали довольный Благово и возбуждённый, не остывший ещё после боя, Лыков.

— Слышь, Алексей! Когда станем делать доклад, не рассказывай никому, что мы нашли их случайно, по жетону. Пусть начальство считает: убийц ловко вычислили. И мы с тобой такие охрененные сыщики, что чёрта из-под земли достанем!

— Но это же сущая правда, Павел Афанасьевич!

— Вот-вот, так всем и говори.

Эпилог № 1

Через три дня после задержания Лыков обнаружил, что пятно седины на его затылке исчезло.

— Московский Баранчик сознался! — объявил он своему ученику.

— В чём именно?

— В трёх убийствах. Маньку-Контузию Самотейкин душил без его участия.

— А изменника он назвал? Который меня выдал.

— Об этом ротмистр молчит. И вряд ли что скажет.

— Вот повод! Как говорят у моих друзей уголовных: «Плюнь пошире! Кутнём, да закаемся». Сегодня вечером выпью аршин водки.

— А ты что, выпиваешь аршин водки? — подозрительно осведомился Благово."

"— Легко, Павел Афанасьевич. Там шестнадцать рюмок всего! проверено.

— Вот! Не зря наказывала мне твоя матушка приглядывать за тобой в столице. Особенно насчёт пьянства и баб. Как у тебя, кстати, с последними?

— А-а! — Лыков легкомысленно махнул рукой. — Девки не люди, козы не скотина…

— Понятно. А то я получил вчера письмо из Нижнего Новгорода, от Варвары Александровны Нефедьевой.

— Что? — опешил Алексей.

— Барышня справляется о твоём здоровье и очень тонко пытается у меня выведать, не завёл ли ты кого-нибудь.