Вторжение

Вал у его подножия выглядел невысокой стенкой, насыпанной ребятишками, решившими поиграть в снежную крепость.

— Что ты видишь? — спросила Макнил."

"— Мы приземлились. Это… это похоже на удар кувалды по ледяному панцирю. — Литвин вытер пот со лба. — Сейчас торчим посреди равнины, будто гвоздь в доске… такой огромный гвоздь от земли до неба… Внизу — ледяная пустыня, вверху — тучи, а между ними — снег и ветер. Но буря, кажется, стихает.

— Думаешь, кто-то за нами прилетит?

— За нами? Вряд ли, Эби. Надо выбираться самим.

— Надо, командир. — Она погладила свой живот. — Выбраться надо непременно. Пусть от Рихарда что-то останется… его дитя…

Его дитя! Сердце Литвина болезненно сжалось, но он сказал бодрым тоном:

— Подождём. Мы уже не в космосе. Вдруг представится какой-то случай.

Ждали они часов восемь. Ураганный ветер прекратился, но снегопад стал гуще — миллионы тонн воды, испарившейся при посадке, нескончаемыми потоками падали с небес. Ледяная стена внизу уменьшалась — вероятно, были открыты шлюзы, поглощавшие лёд.

Веки Литвина уже слипались, когда в пятиугольной камере повеяло холодом. Это казалось удивительным — на Корабле повсюду поддерживалась ровная температура, и воздух был неподвижен, как в тёплый безветренный день где-нибудь в казахстанской степи. Сон, почти овладевший Литвиным, отпрыгнул, как вспугнутый воробей; он приподнялся, широко раскрыв глаза, уставившись на бурую массу, частицу квазиразума. Но, вероятно, не она была источником тревоги — пульсировала в плавном ритме, словно отдыхала от усилий, затраченных при посадке.

Воздух рядом с ней словно взорвался. Макнил и Йо испуганно вскрикнули. Литвин, сжав пальцы, выбросил режущую нить — в какой-то миг ему почудилось, будто огромная фигура олка встаёт посередине камеры. Но то был не олк, а, несомненно, человек Земли. Довольно высокий и тощий, со светлыми растрёпанными волосами, сероглазый, длинноносый, узкогубый.