Второе дыхание

Я выбрал самый скромный экипаж, сел в него, приказав поставить багаж у ног, потому что народ здесь вороватый, расплатился с носильщиком-амбалом, которому грузчиком бы работать, назвал гостиницу тщедушному извозчику, у которого черные усы был шире лица, а может, и плеч, и добавил:

— Два лея.

Свояк говорил, что хватит одного, максимум полутора. За два меня отвезли с ветерком.

Шестиэтажный отель, действительно, был шикарным. На мраморные колонны, позолоту, ковры, ценные породы дерева денег не пожалели. Обслуга была почти вышколенная.

Единственный недостаток — все подряд предлагали поменять валюту по более выгодному курсу, чем в банках. Я снял номер с кабинетом за шестнадцать лей в сутки и за дополнительную плату — один лей в сутки — оставил чемодан с деньгами в несгораемом шкафу. Номер на третьем этаже оказался довольно приличным. Все удобства присутствовали. Окна выходили на площадь. Кровать широкая. Краны умывальника и ванной и рукоятка сливного бачка позолоченные. Розовое мыло пахло розами.

Приняв ванну после дороги и надев свежую рубашку и найденный среди вещей, оставленных у Антиохиных, галстук, синий в черную косую полоску, я отправился в посольство. Располагалось оно в небольшом четырехэтажном доме, покрашенном в бледно-зеленый цвет. Над входом, прикрепленный к навесу над крыльцом в одну ступеньку, развевался красный флаг с белым крестом. То ли в роли охранника, то ли мелкого клерка на дежурстве в прихожей сидел молодой человек лет двадцати двух в костюме-тройке, несмотря на то, что температура снаружи была около тридцати градусов выше нуля, а в помещении, как мне показалось, всего на пару меньше.

Он поздоровался и спросил на немецком языке:

— Вы по какому вопросу?

Я ответил на французском:

— Мой аэроплан утонул в море вместе с моим паспортом. Я живу в Женеве, преподаю в университете, — и назвал свое имя.

— Подождите, я доложу о вас, — сказал он и ушел в коридор.

Вернулся через несколько минут и проводил меня в кабинет секретаря Дитриха Швабе — пухленького очкарика с красными, обгоревшими на солнце щеками и облупленным носом.

Обгореть в конце лета — это надо быть оригиналом. Впрочем, как я уже понял, в Румынии другие не задерживаются надолго. Он записал данные обо мне и заверил, что вот прямо сейчас свяжется с руководством в Берне, сообщит о моем несчастье, а они — с Женевой, и, как только придет подтверждение, мне тут же выдадут временное удостоверение, которого хватит, чтобы вернуться домой.