Воин-Врач IV

— Уши надеру! Не видишь что ли — спешит батюшка великий князь Всеслав свет Брячиславич в родной Полоцк? Коли не видишь — подойди, я те глаз-то натяну сейчас!

— Дяденька Ставр? — такого голоса от скандального холерика Шишки не ждали, кажется, даже свои. — Чего ж не упредили-то? Эй, безногие! Похватали лямки — и бегом!

Последние слова были сказаны тоном привычным, ожидаемым, и подчинённые его метнулись выполнять приказание.

Князь вслед за воеводой подошёл и пожал широкую и твёрдую, как полбревна, ладонь Шишки. Здорово удивившись небывалой метаморфозе.

— Это ж с-под какой твоей сестрицы такой племяш выпал, дяденька Ставр? — Гнат долго держался, но не утерпел. Отгудела-отстонала толпа первую песню, в которой я с удивлением узнал родную «Дубинушку», только без рабочих артелей и вместо «эй, ухнем» было «ох, о́хни», и воевода тут же вылез с вопросом.

На маячившем впереди над головами насаде зашуршало и заскрипело, и над досками носа показались сперва ладони, а следом и седая голова инвалида. По которому было заметно, что скучная дорога тяготила и его, и за возможность зацепиться языками да пособачиться он Гнату даже благодарен.

— Это у вас, крапивников болотных, сплошь худосочные родятся, навроде тебя вон. А у нас в роду — богатыри! — начал сразу дед.

— А то! Великаны! Ноги — как у фризского коня! Под Переяславлем прикопаны лежат, — в такт шагам отвечал Рысь.

— Точно, лежат, ждут! Вон как князь-батюшка баловством мяться перестанет, чтоб одним жуликам копыта липовые выстругивать, а прочим супостатам отрывать их, да вместе с задницами-то, как начнёт об сирых и убогих старцах думать, так поедем, отроем их там под ракитой, пришьём мне взад обратно — ох и наплачешься ты у меня, воеводская морда!

Как народ умудрялся не сбиваться с шага — ума не приложу.

— Иди ты в баню, сирый и убогий! Таких убогих надо было вон папе римскому, покойнику, отправить, да с верёвочкой пеньковой вот эдакой.