Воин-Врач III

От них не переводились у бабушки зерно, рыба и мясо, лён и шерсть. Каждый, кто проходил, проезжал или проплывал мимо неприметного ручейка, что впадал в Припять, обязательно заглядывал поклониться старой Мирославе, что жила в лесу, за седьмым изгибом того ручья, вода которого почиталась местными целебной. Бабушка была Лесе всем: матерью и отцом, учителем и подругой. Бабушку живьём сожгли пьяные поляки несколько дней тому назад.

Когда в Турове перепились насмерть Мстислав и Святополк Изяславичи, за день да того, как ушло под лёд войско польское во главе с их отцом, епископом и воеводой Сецехом, с ними вместе пировали трое полусотников того войска, крепко и на диво быстро сдружившихся с княжичами ещё в Гнезно, при королевском дворе.

Леся, по приказу бабушки, которую за всю жизнь ни единого раза не ослушалась, просидела в погребе, в потайном отно́рке, что закрывался хитрой бревенчатой стенкой, будто бы сплошной. Прощаясь, велела Мирослава три полных дня под землёй выждать, потом выбраться, оставить на дворе Си́вку с Волчком, покликав их из лесу, да спешить ко Припяти-реке. «Коли верно думаю, как раз на них, соколиков, и выйдешь, а нет — обожди или по следам догоняй. Ты уж большая у меня, Лесюшка, справишься»."

"Она слышала, как били и пытали старуху.

Буран косился удивлённо на хозяина, не понимая, чего тот хочет — идти или стоять? Петли поводьев, зажатые им в рукавицах так, что не изломались бы на морозе, тянули назад. Но чуйка звериная говорила серому коню, что всадник того и гляди врежет пятками, пуская в намёт.

Я слушал ровный, будто неживой рассказ Леси, вспоминая многое из той, первой жизни. И какую-то очередную книжку, что читал из смартфона вслух за забором Лёши-соседа профессиональный актёрский мужской голос. Там было про старого политика, что попал в Средневековую Русь, в тело маленького мальчонки. И была там ведунья, что тоже воспитывала внучку, которая вряд ли была ей родной. Вспоминал и про войны, будущие для здешних, и прошлые для меня.